Пятый: Кондратенко — к пятому числу июля, не позже, вывести на первый ярус нового северного фронта; ему не говорить про октябрь и не говорить про декабрь; сказать про бетон, проволоку и людей.
Шестой: самому себе — не позволять ни одного слова о двенадцатом сентября третьего года и ни одного — о втором декабря четвёртого. Дата принадлежит не ему. Пока он её бережёт — он остаётся в крепости.
Седьмой: иконка Серафима — в нагрудном, левый, за бумагами. Не как мера веры; как мера памяти.
Восьмой, замыкающее: считать не вершки, не сектора и не дни. Считать — людей.
Он перечитал. Он не зачеркнул ни одного пункта. Он сложил лист вчетверо, потом ещё раз вдвое, и положил его в жестянку — поверх первого «письма самому себе», как первое было положено поверх записки реципиента. «Прежний Волков своё уже отслужил» — это было сказано в декабре. «Зимний Волков своё уже отслужил» — он не сказал и сегодня, потому что зимний Волков, в отличие от прежнего, сидел в этом стуле и держал в правой руке тот же карандаш.
Крышку он опустил без стука.
* * *
На рассвете в четверг, начало июня, у дверей квартиры на Тигровом хвосте Семён принял пакет от связного штаба полка. Без объяснений. Без подписи в книге. Так, как принимают то, что не должно лежать у писаря, — на руки и сразу хозяину.
Волков вскрыл пакет в коридоре. Полстраницы, рукой Звегинцева:
«Сообщаю по поручению его превосходительства: высадка третьей армии на Ляодунском побережье у Бицзыво продолжается; к двадцать восьмому мая (ст. ст.) на берегу — две дивизии плюс осадная артиллерия в обозе; общее командование армией принимает генерал М. Ноги. Распоряжений по роте — пока нет. Поручик Звегинцев, штаб 7-й В.-Сиб. стр. дивизии».
Семён стоял в дверях кухни с полотенцем через плечо, и из кухни тянуло горячим хлебом и сухим чаем — тем единственным запахом, который в осаде ещё был свободен от подсчёта.
— На стол, ваше благородие?
— На стол.
Волков сложил лист вдвое и убрал в нагрудный карман, поверх записки Третьякова и наброска Рашевского. Иконка Серафима за бумагами лежала там, куда положил её отец в понедельник, — у самой подкладки.
Август. Ноги.
Это было всё, что он сказал себе вслух — и то про себя, без свидетелей. На стол он сел и начал ждать связного из штаба полка с распоряжениями на день, потому что распоряжения теперь приходили каждое утро, и потому что у роты, у крепости и у него — в этом порядке — времени на «зимний счёт» больше не было.
Глава 12 ОХОТНИКИ
К пятому числу июля Волков успел сделать только то, что зависело от его собственных рук и рук Огнева, а от инженерного управления крепости зависело гораздо больше, и это знание висело над гребнем ровно так же, как висел над сопками впереди июльский воздух Квантуна — несильный, сухой, обжигающий до сапог. Ход сообщения от обратного ската к гребню за две недели поднялся на полштыка, левая ячейка получила третий ряд мешков, а в правой Ершов второй раз сам, без напоминания, обмотал короб ствола «Максима» двойной серой холстиной от солнца: к полудню железо колпака грелось так, что класть на него ладонь было неприятно.