— Я понимаю, ваше превосходительство.
— Передайте Звегинцеву, что ответ — за двумя подписями. Я приду к Константину Николаевичу к шести часам сегодня.
— Слушаюсь.
Кондратенко коротко, в платок, кашлянул один раз; платок убрал, не разворачивая. Наклонился над планом северного фронта на столе, как делал всегда, когда хотел закрыть разговор без слов.
Волков вышел с листом в руках в коридор, передал его Звегинцеву, не сказав больше ни слова, и пошёл по узкой лестнице вниз, на двор штаба, где у фонаря его ждал ездовой с двуколкой и где над крышами Старого города уже смеркалось — рано, по-январски, — но смеркалось не безнадёжно, а так, как смеркается у людей, которые сегодня ещё не закончили работать.
Через французов переговоры начались.
Глава 24 ЦЕНА СТОЯНИЯ
Перо легло на бумагу в шестом часу пополудни и больше с неё не поднималось — лежало вдоль края, как лежат вёсла в лодке, в которую старший на берегу разрешил сесть, но плыть пока не велел. На листе стояла шапка: «Милостивая государыня, многоуважаемая…» — и место, где предполагалось имя матери генерал-майора Горбатовского, было проставлено карандашом, тонко, ровно, в той условной форме, в какой отмечают ещё не выясненную, но уже принятую в работу величину. Имя Волков знал на слух из военной справки Звегинцева — Анна Васильевна; знал и адрес — Полтавская губерния, Ромны; не знал только одного — каким голосом писать в Ромны второй декады января девятьсот пятого года человеку, который имел право узнать о смерти сына из газеты, из официального рапорта, из чужой бумаги, из всего, что бывает у империи под рукой, кроме письма капитана, имевшего к этой смерти косвенное отношение и десять с половиной недель отсрочки в кармане.
Снаружи город не молчал. Он только не умел больше говорить тем привычным голосом, каким говорил в декабре — голосом одиннадцатидюймовых с обратного ската, ночных пристрелок, штурмовой картечи и санитарных повозок, шедших с горы по разбитой колее в слезах оси. С шестого января, когда из Чифу пришла первая консульская бумага, у крепости отняли возможность погибать привычной смертью, но не дали ещё возможности жить, и эту неловкую, неназванную полусредину между двумя состояниями каждый в Артуре переносил по-своему: Огнев — лишним обходом второй землянки; Ржевский — тем, что левая теперь действительно лучше правой держала перо в рабочем журнале батареи; Кондратенко — тем, что серый платок убирал в карман не разворачивая; Берсенева — тем, что её рукав сегодня в коридоре второй перевязочной мазнул по дверному косяку на полпальца ниже, чем мазал в среду, и она этой полпальцевой потери высоты не заметила.