Завтра — второе декабря.
Глава 18 2 ДЕКАБРЯ
Будильник застучал в темноте над комодом тем особым звуком, каким стучит по жести медной горошиной — негромко, но в одну точку, — и Волков прижал звонок пальцем до того, как стрелка дотянулась до правильного места. Левой. Правая лежала на колене и в эту минуту нужна была другому. Он не спал. На столе у окна желтел восковой пенёк свечи, оплывший ровно на ту высоту, на какой свеча сгорает за пять часов; жестяная коробка в щели за печкой стояла закрытая. С вечера он подвинул минутную стрелку у будильника так, чтобы ни на одну минуту раньше, ни на одну позже; стрелка послушалась.
— Ваше высокоблагородие.
Семён в дверях, в холщовом фартуке, с тазом тёплой воды в обеих руках. Голос дневной, тот самый, каким денщик-вологжанин подаёт горячую воду после похорон. Не подкладывает дров. Не задаёт вопросов. Поставил таз у умывальника, не повернулся, ушёл — закрыл дверь без щелчка, как закрывают дверь в комнате, где спит ребёнок, давно уже не маленький.
Парадный мундир висел на спинке стула со вчерашнего вечера, тёмно-зелёный, чищенный накануне щёткой через мокрую тряпку, без блеска, без парадного запаха. На левой стороне груди — белый эмалевый крест на чёрной с оранжевым ленте, четвёртый. Шашка — на ремне у двери; револьвер — в кобуре у портупеи. Шинель внизу, на крюке; в правом боковом кармане — отвёртка с деревянной рукоятью, потёртой до светлого, переложенная туда восьмого дня и со вчерашнего у Огнева в палате принесённая молча обратно. В нагрудном — записка полковника Третьякова с одним словом «То же.», эскиз Рашевского с двумя амбразурами и полукруглой крышей, медная иконка Николая Чудотворца у самой подкладки слева. Все три на местах.
Считай, капитан.
Он умылся, не глядя в зеркало. Натянул мундир, застегнул крючки до самого верха, прошёлся пальцами по ленте Георгия — не потому, что лента была неровно, а потому, что иначе бы пальцам в эту минуту нечего было делать. Перчатки. Фуражка. Шинель. Шашка пристёгнута слева — не как ездят верхом, а как ходят пешком; сегодня — пешком, до самого начала.
В сенях Семён отворил дверь сам. Чёрная декабрьская улица стояла не двигаясь, и пахло углём, дымом, морозным камнем и, едва различимо, морем — за два с половиной квартала, с гавани.
— Семён.
— Ваше высокоблагородие.
— Если до вечера не вернусь, печь не натапливай. Я приду — натоплю сам.
— Слушаюсь.
— И жестянку из-за печи не трогай.
— Никак нет.
Семён не вышел на крыльцо и не закрыл дверь, пока Волков не дошёл до угла. Половицы под фуражкой, как только он переступил порог, перестали быть тёплыми — будто за один шаг перешли из его дома в чужой.