До Рождества — пять с половиной месяцев.
До августа — две недели с небольшим.
К августу — сто пять патронов на стрелка.
Считать — людей.
Он погасил свечу.
Глава 13 ПЕРВЫЙ ШТУРМ
К субботе седьмого августа третий ряд проволоки был натянут.
Самсонов сделал его сам, с двумя стрелками из апрельской маршевой команды, под низким, ещё не успевшим набрать дневного жара солнцем — в шесть утра грунт перед фронтом ещё держал росу, и колышки шли в землю с одной попытки. Ряд лёг не по верёвке, а по складке местности: на двадцать шагов впереди двух старых, толстых рядов, в один тонкий проход, со скруткой через пять шагов так, чтобы японец, идущий в полроста, успел задеть его ногой раньше, чем глазом, и был отмечен пулей до того, как дойдёт до толстого. Самсонов прошёлся вдоль ряда, ладонью трогая натяжку, и второй раз ладонь у него уже не проверяла, а слышала.
Огнев стоял на гребне обратного ската в той же выгоревшей до белого холщовой рубахе, в которой ходил вторую неделю, и смотрел не на ряд, а на гряду в полутора верстах впереди — туда, где за последний месяц, по дням, по полштыка, японская работа подняла свои окопы из тонкой жёлтой пыли Квантуна и где сегодня к полудню встанет уже не одна трёхдюймовка, а четыре. Волков знал это не от Огнева. Волков это просто знал.
— Ваше благородие, — сказал Огнев, не оборачиваясь, — у Вас на этой неделе бумага из штаба дивизии вернулась?
— Вернулась, Тихон Савельич. С пометкой.
— На бетон.
— На бетон.
— Сколько нам отписали?
— Столько, сколько было, — сказал Волков. — На два колпака, не на двенадцать.
Огнев пожевал губами. Он знал арифметику крепости лучше любого писаря: на двенадцать колпаков в Порт-Артуре бетона не нашлось не потому, что плох был Рашевский, и не потому, что Кондратенко не подписал, а потому, что бетон в осаждённой крепости — это не цемент и не песок, это живой человек, который привезёт его на тачке от пристани под огнём, и таких живых людей в инженерном управлении было меньше, чем у Волкова в роте.
— Будем работать с тем, что есть, — сказал Огнев.
— Будем.
С полудня в роте перестали говорить вслух о том, что было известно и так. Маньчжурский кадровый Бабкин разнёс по ячейкам по двадцать дополнительных пачек патронов; Ершов в правой ячейке протёр короб «Максима» от пыли и повторно обмотал его двойной серой холстиной — солнце к двенадцати било в железо так, что класть на него ладонь было больно. В полусарае за обратным скатом лежал в дощатом ящике под нарами окончательный счёт по жестянкам — пятьдесят три штуки, на сорок жестянок — пироксилина в запас; ножи Тарасова в холщовом мешке у изголовья — нетронутые, до возвращения хозяина из третьей палаты у окна.