— Ваше благородие. Чай я налил.
— Налили, — подтвердил Волков и сел к столу.
В жестянке за печкой он сегодня ничего менять не собирался. Второе письмо ему предстояло написать не теперь, а позже, в другой день, в другой главе собственной зимы. Сегодняшнее утро запиралось внутри без бумаги: пункт первый — закрылся в гавани к полуночи; пункт второй — закрылся на учебном поле; пункт третий — закрылся накануне в три ноль пять, когда генерал-майор Кондратенко не поехал в штаб укреплённого района и подписал бумагу о приёмке учебного поля. Пункт четвёртый — Огнев, не дальше полверсты, — тоже в работе.
Чай был горячий. Не обжигал.
За окном в прорезях между крышами Волков по привычке поискал огни эскадры на рейде, прежде чем сообразил, что считать их сегодня бессмысленно: из тех, что вчера ещё горели семью, кто-то теперь сидел носом в иле, кто-то ровно дышал паром у входа в гавань, кто-то готовился к буксировке. Цифра «семь» в его вечернем счёте больше не имела хозяина. Будет другой счёт, другой. К нему он ещё успеет привыкнуть.
В дверь постучали в начале десятого.
Огнев. С двумя следами мокрого снега на сапогах и одной короткой строкой:
— Ваше благородие. Ершов с утра в гарнизонном по своей очереди. Дали два часа. Принёс — у них всё в порядке.
— Хорошо.
— Просили передать, что обходятся.
— Передайте, что мы их за это благодарим.
— Слушаюсь.
Огнев постоял ещё секунду в дверях и добавил — низко, без выражения, тем же утробным голосом, каким в декабре сказал своё «запоминайте»:
— Война, ваше благородие.
— Война, Тихон Савельич.
Волков допил чай, надел шинель и пошёл к десяти часам в штаб дивизии.
На крыльце у штаба Звегинцев его уже ждал — без шинели, в одном кителе, со следами бессонной ночи в углах глаз и с тем самым нечеловечески спокойным взглядом, в котором ночью никто из штабных Стесселя ничего не успел рассмотреть; два запроса из штаба укреплённого района он, как стало известно позже, отвёл лично, не давая поводов и не уточняя длительности.
— Дмитрий Алексеевич, — сказал он, не спрашивая чина, не повышая голоса, не двигая ни одним лишним мускулом. — Его превосходительство просит вас.
И Волков пошёл за ним по тёмному коридору, в котором впервые за четыре месяца его второй жизни ясно, без оговорок, без права на отступление, пахло не мастикой и не сапожной ваксой, а чем-то другим — сухим, металлическим, неотменимым.
Войной.
Глава 7 ПЕРВАЯ КРОВЬ
В штабе дивизии в десять часов утра двадцать седьмого января пахло мокрой шинелью и тем особенным крепким чаем, который вестовые заваривают для офицеров, не успевших спать со вчерашнего полдня, а потому в чашке у каждого второго стоял на дне свинцовый осадок. Звегинцев встретил Волкова на крыльце — без шинели, в одном кителе, словно за час так и не вспомнил, в чём вышел, — и, мельком оглядев подбородок штабс-капитана, не сказал ни «Дмитрий Алексеевич», ни «господин штабс-капитан»; в этом отсутствии формулы Волкову послышалось не пренебрежение, а простое признание того, что у обоих сегодня недосуг расставлять знаки препинания, и расход слов пора урезать до уставного.