Поздно вечером десятого декабря, после того как Огнев ушёл со снятым с гвоздя в сенях ранцем (Семён помог надеть с правой стороны), Волков прошёл в комнату и долго смотрел на лист Петряева, не разворачивая его. Имена на этом листе уже привыкли к его глазу; добавленные с третьего числа пять новых строк — Зедгенидзе, Заёмский, Горбатовский и двое, из которых имя одного теперь, по справке Рашевского с управления, было закрыто как «Корнилов Иван, Тверская, Бежецкий», а второе ещё стояло без имени, — лежали на отдельном тонком листе, подвёрстанном к листу Петряева сверху. Графа Тверская — Бежецкий — была закрыта Корниловым (пятым). Графа Тверская — Кашинский — Маслов и Ерёмин. Графа Тверская — Ржевский — Никитин. Никаких выводов. Только мерка.
Жестянку из щели за печкой он не открыл. Не нужно было. Четвёртый лист — пустой, положенный во вторник вечером, — лежал в ней на своём месте.
В двенадцатом часу — Семён уже ушёл к себе — на крыльце прозвонил короткий, не служебный звонок: денщик от Звегинцева, без рапорта. Волков открыл сам.
— От его превосходительства, — сказал денщик. — Завтра с утра все ротные командиры северного фронта — к нему. Сводка от полковника Семёнова с Перепелиной: за ночь на одиннадцатое — двенадцатое японская батарея пристреливает обратные скаты Высокой и Перепелиной с южного плеча.
— Время?
— В семь. И ещё передал — тихо, без бумаги: кашинская, костромская и тверская маршевые команды на переход к нам — в дороге.
— Спасибо.
Денщик козырнул и сошёл с крыльца. Снег под его сапогами не хрустнул — ещё не лёг плотно.
Волков закрыл дверь, постоял в сенях. В голове, ровной, не громкой, без слов, прошёл звук — не утробный, не свист, а тот рабочий, привычный гул разгрузки и подвоза, который слышен в гавани и который слышен с южного плеча, и который, если верить тому внутреннему счётчику, теперь шёл к тому простому, не объявляемому в крепости слову, для которого у Волкова в записях ещё с лета стояла короткая отметка: «последний». Не последний из тех, что японцы не взяли в августе, в октябре и в ноябре. Последний — тот, за которым у Ноги уже не будет третьего корпуса.
Завтра — в семь. Послезавтра — на старый фронт с Огневым. Через день — на гору.
Снег за окном кончился. Гавань к ночи замолчала. До рассвета оставалось часов семь.
Глава 20 ПОСЛЕДНИЙ ШТУРМ
Темнота за окном на Тигровом хвосте к шести утра ушла из чёрной в серую, в ту бесцветную, неопределённую, не утреннюю и не ночную, в которой человек, проснувшийся раньше будильника, обычно понимает, что спать он уже не будет, потому что внутри головы снова начался тот самый счёт, ради которого его на этой осени оставили в живых, и Волков, не дожидаясь, пока Семён войдёт с водой, сел на постели, нащупал на стуле сюртук, в нагрудном кармане сюртука — три плоские привычные тяжести в их расчётном порядке, в боковом кармане шинели на гвозде у двери — четвёртую, отдельную, длинную, металлическую, чистую, и от того, что всё было на местах, во внутреннем расписании поставился маленький, едва различимый плюс, не для радости, а для рабочей собранности.