Две недели.
Он сидел ещё одну минуту, может быть, две, и потом положил голову на согнутую руку поверх запечатанного конверта, как клал её в августе поверх тридцати четырёх фамилий после первого штурма и как клал в декабре поверх пустого четвёртого листа в жестянке за печкой; жестянку он сегодня не открыл — для пятого листа ещё не было повода, и крышка её, по канону этой осени и этой зимы, поднималась только тогда, когда повод был. Свеча на столе горела ровно. Семён в сенях не двигался.
За окном — в семи окнах за два квартала отсюда, как и в Сочельник, и как во вторую неделю января, — опять горел свет.
Рабочая ночь у тех, кому ещё две недели оставалось каждый день покупать у этой истории по одному.
Глава 25 ЭВАКУАЦИЯ
Печь в кухне топилась к утру двадцать первого февраля так, как печь топится в дому, который вечером уже не будет топиться никогда: ровно, без жадности, последним, не отложенным про запас, а отмеренным под сегодняшний уже пустеющий дом углем, потому что углю на следующего жильца Семён в эту последнюю топку не оставлял ничего, а оставлял ровно столько, чтобы хватило самовару и чтобы потом печь могла остыть в своём собственном тепле, не сразу, как остывает дом, в котором умерли не одни люди, но и привычка их в этом доме жить.
В сенях стояли два сундука и связка бумаг, перевязанная толстым шпагатом из мастерской Старого города; шпагат был тот же, на котором месяц назад в этих же сенях вязали короткие пакеты для городского почтового ящика; третий сундук с зимним обмундированием Огнев забрал к себе ещё накануне — у Огнева было меньше своих вещей, и в его жилом углу полусарая на запасной позиции после контузии оставался лишний угол, который Огнев предложил сам, без слов, через одного только Самсонова. На столе в кабинете лежал лист Петряева, сложенный вчетверо в его обычную позу, и на нём — отдельная тонкая бумага с двумя короткими столбцами имён, восемнадцати и шести, у которой по верхнему краю стояла одна синяя пометка карандашом: «закрыть до отправки». Шесть январских конвертов на нижней полке шкафа были подписаны и проштампованы все шесть; седьмой, на адрес второго нижнего чина с форта № 2, ушёл с почтой ещё девятого февраля, после того как Рашевский на полях полкового списка дал имя — Кутаев, Иван, Псковская губерния, Опочка, мать Прасковья Игнатьевна, — и от того, что фамилия наконец встала в строку рядом с остальными, на квартире на Тигровом хвосте в тот вечер не стало ни легче, ни тяжелее, потому что закрытая графа всё равно остаётся графой, а почта всего лишь переносит её из ротного списка в чужой, материнский.