Ржевский ничего не сказал; левой рукой достал из свёртка маленькую серебряную, потёртую, без узора, рюмку — не свою, чужую, дядину, как он рассказывал на батарее ещё в октябре, — поставил в угол у своей кружки, ничего туда не наливая, и эту рюмку оставил стоять. Он смотрел в окно так, как в эту зиму смотрел в карту перед стрельбой — не любуясь, но и не отворачиваясь.
За окном мимо пошла тёмная вода замерзающего рейда, узкая полоса огней Старого города в провалах между сопками, потом сопки без огней, потом ровная тёмная полоса полей, в которых снег к концу февраля уже был неполный, и из этого неполного снега к северу через каждые версты три-четыре поднимался тёмный куст или одинокое дерево, и от этих кустов, и от этих деревьев, и от ровного хода вагона у Волкова в груди стояло ровно то ощущение, которое в его прежней, маленькой петербургской жизни когда-то возникало в купе ночного поезда из Москвы, — ощущение, что человек, у которого впереди ещё ровно столько работы, сколько было позади, не имеет права ни заснуть, ни не заснуть, и что и то и другое было бы одинаково неправильно.
Он сделал глоток из кружки. Кофе у Огнева в дороге был крепче обычного; сахар — на самом дне; перемешивать Огнев в дороге не любил. Жестянка под левой ключицей лежала тихо. Иконка отца Серафима — ещё тише. В кармане шинели на полке привычной тяжестью лежала отвёртка с деревянной рукоятью, потёртой до светлого. За окном — снег, кусты, ровный счёт телеграфных столбов, и тот плотный, не звёздный, маньчжурский февральский ночной воздух, в котором первый сигнал станции «Нанкуэнлинь» придёт ещё ровно через двенадцать минут, а до второй станции — ещё через сорок.
Огнев в своём углу негромко, не для разговора, а чтобы заполнить ровную, как ход поезда, паузу, сказал:
— На Бога надейся, ваше высокоблагородие. А порох — суши.
— Сушим, Тихон Савельич.
— Сушим.
К утру они должны были быть в Мукдене.
Эпилог ДОРОГА НА МУКДЕН
В Ромнах в первой половине марта тысяча девятьсот пятого года, по старому стилю, снег с крыш сходил неровно, чёрной полосой по южному скату и белой по северному, и на столе у Анны Васильевны Горбатовской с утра стоял самовар, у которого один кран чуть подтекал, потому что вчера приходил жестянщик и обещал прийти на следующей неделе, а на белой скатерти лежала свежая «Полтавская речь» с осторожным запоздалым известием в шестнадцати строках, что в Маньчжурии под Мукденом тяжёлые бои, что генерал Куропаткин отвёл часть войск, что положение тревожно, но не безнадёжно, и что государь молится о русском воинстве; и от этих шестнадцати строк Анне Васильевне сделалось не легче и не тяжелее, потому что её бои закончились почти три месяца тому назад, в начале декабря, когда из Петербурга через губернатора пришло короткое извещение в три строки — без подробностей, без имён, без часа, без подковы — об убитом в делах под Порт-Артуром, и больше за всю эту зиму никто ей ничего о сыне не написал.