В дверь землянки коротко, по-фельдфебельски, постучали.
— Войди, Тихон Савельич, — сказал Волков.
Огнев вошёл, пригнулся, не снимая фуражки, — высокая землянка, сделанная под Волкова, для Огнева оставалась всё-таки низкой на полвершка. Принёс не доклад, а молчание; постоял у двери, потом сказал коротко и не служебно:
— Прибавилось дела, ваше благородие.
— Прибавилось.
— Ялу?
— Ялу.
— Худо там, говорят.
— Худо.
Огнев помолчал, провёл ладонью по седой полуседой щетине под подбородком, как делал всегда, когда у него внутри двигался от старого к новому какой-нибудь взрослый и непростой расчёт, — и потом, не глядя на командира, добавил тем самым низким голосом, каким зимой сказал в декабре своё «запоминайте» и в январе своё «война, ваше благородие»:
— Куда нам теперь, ваше благородие?
— К горлу, Тихон Савельич, — сказал Волков. — К Цзиньчжоу.
Огнев кивнул. Не сразу. Сначала повёл плечами, как поводят, проверяя, не отвыкла ли спина от шинели, — и только потом голова снова опустилась подбородком к груди и поднялась обратно.
— Слушаюсь, — сказал он. — Будем работать.
Он вышел. Дверь за ним прикрылась с тем коротким сухим звуком, который землянка отдаёт только тогда, когда на улице ровно подмораживает. Волков остался сидеть у стола.Цзиньчжоу. Имя, которое в марте впервые вышло на карту русского офицера, теперь стояло в его голове не как точка на карте, а как горло, через которое с юга уже шла, ещё не двинувшись, вся апрельская весна.
Глава 10 ЦЗИНЬЧЖОУ
Бумага пришла на отметку сорок три во вторник, четвёртого мая по старому стилю, в той же кожаной папке, в которой Михеев носил почту с конца января, и Волков прочитал её на ступеньках землянки, не садясь.
В трёх строчках предписания по 25-му Восточно-Сибирскому стрелковому полку штабс-капитану Волкову Д. А. с ротой 1-й, согласно представления полкового командира и распоряжения по 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, надлежало сдать занимаемый участок назначенному преемнику и в течение трёх суток с обозом и вьюками перейти на Цзиньчжоуский перешеек, в распоряжение командира 5-го Восточно-Сибирского стрелкового полка полковника Третьякова, на левый фланг участка обороны. Подпись Некрасова стояла внизу, сделанная медленно и крупно, без обычного росчерка, и под ней — короткая приписка тем же почерком:«С Богом, Дмитрий Алексеевич. Третьякова я предупредил». Папка была от Звегинцева; никаких слов от Звегинцева в ней не было, и Волков понял, что слова и не требовались.
Значит, страница пошла. Не в папку писаря — в карман сюртука Кондратенко, оттуда — в карман командующему укреплённым районом, оттуда — в кожаную папку поручика Звегинцева и сюда, на ступеньки землянки. Цена двенадцати пунктов и четырёхсот слов оказалась в три недели и три подписи, и из этих трёх Волков точно знал только две, а третью можно было не знать: бумага у него на руках, и спрашивать в ней теперь больше нечего, кроме приёма роты на чужом участке.