Семь дней.
Глава 21 СОЧЕЛЬНИК
В кабинете Кондратенко за ночь не убавилось ничего: общий план Северного фронта на столе под медной линейкой и жестяной кружкой полковника Семёнова, чернильница с тонким серым наростом по краю, четыре фуражки в коридоре по росту человека, раскладная походная койка у северной стены — натянутое одеяло, пристёгнутая подушка валиком, аккуратно, как будто на ней сегодня и не спали.
Только серый платок в правой руке Кондратенко был не вчерашний.
Утро держалось чистым декабрьским морозом, при котором в окне сразу видно, какой длины будет день: шесть часов на свет, остальное — выкрутиться. Снег на крыше дежурного флигеля лежал ровно с двадцатого; трубы курились ровно; собаки не лаяли; и в этой ровности было то самое неудобное чувство затихающего перед чем-то воздуха, в котором не получается удержать счёт спокойным.
— Дмитрий Алексеевич, — сказал Кондратенко. — Сочельник.
Он сказал это так, как сказал бы про погоду или про дальность до южного плеча, без отдельной интонации, просто называя ту смену календаря, которую в крепости в этот год полагалось знать всем чинам без отдельной бумаги.
— Так точно, ваше превосходительство.
— Сегодня по линии без меня. Семёнова не дёргаю, пусть сидит на Перепелиной; Михайлова отпустил до вечера. Вам — пройтись от косой складки до верхнего наблюдательного, посмотреть Зуева, потом, если успеете, к Огневу. К ночи — на квартиру. Если будет нужно — Звегинцева пришлю.
— Слушаюсь.
Кондратенко не сел, не отвернулся; платок в его правой руке прошёл от губ в карман френча ровным движением, и только сегодня прошёл на ту же половину секунды медленнее, как проходил уже несколько последних дней, словно за неделю в нём установилась своя маленькая постоянная времени, которую сам Кондратенко предпочитал не замечать.
Звегинцев стоял у двери с папкой под мышкой. Поручик задержал руку у косяка ровно на ту длительность, которую Волков уже за месяц научился различать: больше служебной, меньше частной, ту самую, на которой уставному поручику Звегинцеву хотелось перейти на имя-отчество, но обстановка коридора этого ещё не разрешала.
— Капитан, — сказал он негромко. — На дороге за Тифонтаем — гололёд под снегом. С восточной стороны.
— Учту.
Это был частный, через ровное «капитан», знак человеческой заботы, не открывающий регистра. Волков вышел на крыльцо и поднял ворот.
Город в Сочельник смотрел на самого себя, как на человека, который слишком долго не пускал гостей и теперь не помнит, как накрывать на стол. Лавки на Этажерной были закрыты; у китайца на углу не дымила обычная жаровня. На рейде — серое, низкое, без звука; всё остальное — тишина того сорта, в которой обычно прячется следующий ход и в которой человек, привыкший её слышать, идёт не быстрее обычного.