Потом он сел.
Потом он сделал то, чего за три дня не сделал ни разу: положил голову на согнутую руку поверх листа Петряева, сверху на тридцать четыре фамилии, ладонью к щеке, и просидел так минуту — может быть, две — без сна, без сил, без слов.
В голове у него один раз, очень тихо, негромче собственной крови в виске, прошло — не своими словами, чужими, теми самыми, которыми считал в эту секунду на склоне в шестидесяти верстах севернее в палатке штаба разведотдела другой человек, которого Волков не знал и который Волкова знал лучше многих в крепости, — прошло одно слово.
«К Рождеству».
Свеча на столе горела ровно.
Семён в сенях не двигался.
За окном, за стенами Старого города, за внутренним обводом, за фортами Северного фронта, за грядой, на которой вчера ещё стояли четыре трёхдюймовки и сегодня стоит одна, между штурмами уже начиналось что-то другое — то, что в полку и в дивизии назовут к концу августа «нервы», и что оплатит крепость ещё до того, как начнётся следующая большая волна.
Но это было уже завтра.
А сегодня, в ночь с одиннадцатого на двенадцатое августа, рота держала участок.
И тридцать четыре фамилии на листе Петряева под ладонью Волкова держали его за щёку.
Глава 14 МЕЖДУ ШТУРМАМИ
Двенадцатого августа рассвело некрасиво и буднично, потому что и небо, и крепость, и собственное тело Волкова за ночь успели договориться о том, что никаких отдельных слов сегодня не будет, а будет только продолжение работы, которую вчера оставили на столе сложенной вдвое. Сложенный лист Петряева под левой рукой за ночь не стал ни легче, ни тяжелее; стал плотнее на ощупь, как всякая бумага, на которой человек спал. Семён в сенях принёс таз с водой, поставил у порога, отступил на шаг и сказал — не «доброе утро, ваше благородие», а тем дневным голосом, каким денщик-вологжанин подаёт мундир после похорон: «Тёплая, ваше благородие. К полудню Огнев просил бы вас на участок».
Волков умылся, вытер лицо холщовым полотенцем с тёмной полосой по краю, посмотрел в зеркало над комодом — без интереса, как смотрят в зеркало, чтобы проверить, что человек в раме всё-таки не чужой, — и вышел на воздух пешком, не заказывая повозки, потому что после трёх дней штурма любой стук колёс по сухой августовской глине казался лишним звуком, который позицию могут принять за приближение чего-нибудь чужого. До обратного ската он дошёл за час; на середине пути у склада интендантского отделения свернул не к воротам, а в сторону — туда, где у зарытого под стену амбара стояла одна-единственная подвода, прикрытая мокрым брезентом, с торчащими углами серых мешков. У возницы под мышкой был вчерашний пропуск инженерного управления с косой подписью Рашевского и припиской рукой генерала: «На левую ячейку. Лично доложить. Р. К.». Шестьдесят мешков лежали как обещано — не семьдесят, не пятьдесят, не «привезу, если получится», а именно шестьдесят, и от этой ровной цифры Волкову в первый раз за двое суток слегка отпустило затылок.