* * *

Он шёл пешком, хотя извозчики стояли у каменного угла за церковью, прижавшиеся друг к другу шинелями кучера и лошадиными лопатками. Не из расчёта на репутацию офицера, который в третьем часу декабрьской ночи не садится в коляску; из расчёта на ноги. Ноги в этот декабрь сами держали ритм лучше, чем голова: восемьдесят шагов в минуту, грудь развёрнута, ухо вниз — слушать гавань, не порт.

В гавани не стреляли. До восьми утра одиннадцатидюймовая за грядой обыкновенно молчит. По «Победе» и «Полтаве» — отдельно, по среднеутренней привычке японца к крупным целям, — сегодня не будет; сегодня среда декабрьская, не октябрьская. По форту номер два — будет. По плану тех, кто работает за грядой, рассчитанному не для Волкова и не для Кондратенко, а для собственного календаря майора, имени которого Волков никогда не услышит вслух, — около часа пополудни пристрелка перейдёт на правое крыло, четвёртый или пятый снаряд ляжет точно, седьмой решит. Где именно лягут шестой и седьмой, он не знал — знал только, что в правое крыло; знал, что между четырнадцатью и пятнадцатью часами в этом крыле быть не должно никому, кому он успеет помешать, и в первую очередь — одному человеку.

Стоп. Не гнать.

Он сделал ещё двадцать шагов и заставил голову остыть: считать. Не часы — людей. Сегодня в кадре — Звегинцев, Михеев, Кондратенко, Рашевский (вероятно, на форту с раннего утра, заканчивает свод правого каземата, где две недели как лежит цемент, проведённый по бумаге через Высокую), штабные при генерале (имена он знал не все, и не все хотел знать), комендант форта со своими (имена он знал ещё хуже). На Перепелиной — Семёнов со своей гарнизонной командой: тот самый, с Высокой; не однофамилец, тот самый. Тем легче. Тем сложнее.

К штабу седьмой Восточно-Сибирской стрелковой дивизии он подошёл в половине шестого. Окно дежурной части светилось одно — жёлтое, низкое; над крыльцом висел керосиновый фонарь, наполовину прикрытый железным козырьком от случайного осколка. Часовой у входа, заметив парадный мундир, шашку и Георгия, не спросил пропуска и не положил руку на штык; узнал. Не отступил, отдал честь — не лбу, не плечу, козырьку.

Звегинцев был в первом коридоре налево, в кителе без шинели, со следами бессонной ночи в углах глаз — теми же, что и двадцать седьмого января. Он не удивился. На быстрых нечеловечески спокойных глазах не двинулась ни одна жилка.

— Капитан.

— Поручик. Его превосходительство?

— У себя. С пяти. На семь — на форт номер два.

— Мне его сейчас.

Звегинцев посмотрел на лицо Волкова две секунды дольше, чем смотрел в коридоре утром восемнадцатого ноября. На быстрых глазах — две вещи: первое, что объяснений не требуется; второе, что объяснения не будет. Не спросил.