Черта с два.

Вместо оттепели наступил ледниковый период, сдобренный напалмом. Если раньше мы просто воевали за территорию, то теперь это превратилось в олимпийский вид спорта. Причём в дисциплину «Кто изощрённее доведет партнёра до белого каления, не используя нецензурную лексику».

— Марина Владимировна, — голос Михаила прозвучал над моим ухом в восемь ноль-три утра. — Я тут наблюдал за тем, как вы режете лук. Завораживающее зрелище.

Я не обернулась, продолжая шинковать шалот с пулемётной скоростью.

— Вам не нравится моя техника, Михаил? Слишком быстро для вашего восприятия? Картинка смазывается?

— Нет, почему же. Техника отличная. Напоминает работу гильотины во времена французской революции. Чик и головы нет. Эстетично. Только вот вы плачете.

Я шмыгнула носом. Шалот был злой, как налоговый инспектор.

— Это физиологическая реакция на выделение сернистого газа, — огрызнулась я, смахивая слезу плечом. — У меня чувствительные глаза.

— А я думал, вы рыдаете от осознания тщетности бытия, — он прислонился к столу, хрустя сушкой. — Или от того, что этот лук умрёт ради соуса, который никто не поймёт. Хотите лайфхак от полярников?

— Надеть противогаз?

— Нет. Набрать в рот воды и не дышать. Или жевать спичку. Хотя в вашем случае лучше просто не дышать. Кислород целее будет, да и тишина на кухне полезная образуется.

Я резко повернулась к нему, сжимая нож.

— Михаил, вы сегодня особенно любезны. Вы случайно не спали в холодильнике? От вас веет могильным холодом и сарказмом.

— Я спал как младенец, — он широко улыбнулся, и в этой улыбке было столько же тепла, сколько в оскале акулы. — Просто тренируюсь. Говорят, смех продлевает жизнь. А глядя на то, как вы пытаетесь превратить кухню в лабораторию НАСА, я планирую жить вечно.

И так было постоянно. Каждую минуту. Каждый час.

Мы больше не ссорились по-настоящему. Мы фехтовали.

* * *

Ситуация накалилась к обеду. Я решила навести порядок в шкафу со специями. До моего приезда там царил хаос: корица лежала рядом с хмели-сунели, а перец чили обнимался с ванилином, что приводило к интересным, но непредсказуемым вкусовым эффектам в сырниках.

Я выставила все банки на стол и начала клеить на них стильные, отпечатанные на портативном принтере этикетки: «Cinnamomum verum», «Crocus sativus», «Piper nigrum».

Михаил, проходивший мимо с ведром картошки, затормозил.

— Это что за шифровки? — он ткнул пальцем в банку с черным перцем. — «Пипер нигрум»? Мы что, вызываем демона?

— Это латынь, Михаил. Международный язык науки. Чтобы любой повар, зашедший на мою кухню, понял, что здесь находится.