И ещё сказал Эгир: «Откуда взялось то искусство, что зовётся поэзией?»
Браги отвечает: «Всё началось с того, что боги враждовали с народом, что зовётся ванами. Но потом они назначили встречу для заключения мира, и в знак мира те и другие подошли к чаше и плюнули в неё. А при расставании боги, чтобы не пропал втуне тот знак мира, сотворили из него человека. Он зовётся Квасир. Он так мудр, что нет вопроса, на который он не мог бы ответить. Он много странствовал по свету и учил людей мудрости. И однажды, когда он пришёл в гости к неким карлам, Фьялару и Галару, они позвали его как будто затем, чтобы поговорить с глазу на глаз, и убили. А кровь его слили в две чаши и котёл, что зовётся Одрёрир, – чаши же зовутся Сон и Бодн, – смешали с той кровью мёд, и получилось медовое питьё, да такое, что всякий, кто ни выпьет, станет скальдом либо учёным. Асам же карлы сказали, будто Квасир захлебнулся в мудрости, ибо не было человека столь мудрого, чтобы мог выспросить у него всю мудрость.
Потом карлы пригласили к себе великана по имени Гиллинг и жену его. Они зазвали Гиллинга с собою в море покататься на лодке и, лишь отплыли от берега, направили лодку на подводный камень, так что она перевернулась. Гиллинг не умел плавать и утонул, а карлы снова сели в лодку и поплыли к берегу. Они рассказали о случившемся его жене, та опечалилась и стала громко плакать. Тогда Фьялар спросил её, не станет ли легче у неё на душе, если она взглянет на море, где утонул её муж. И она согласилась. Тогда Фьялар сказал своему брату Галару, пусть заберётся на притолоку, как станет она выходить, и спустит ей на голову мельничный жернов, а то, мол, надоели её вопли. Тот так и сделал. Узнавши о том, великан Суттунг, сын Гиллинга, отправляется туда и, схватив карлов, отплывает в море и сажает их на скалу, что во время прилива погружается в море. Они молят Суттунга пощадить их и, чтобы помириться с ним, дают за отца выкуп – драгоценный мёд. На том и помирились. Суттунг увозит мёд домой и прячет в скалах, что зовутся Хнитбьерг, приставив дочь свою Гуннлёд сторожить его».
Потому мы и называем поэзию «кровью Квасира», или «питьём либо насыщением карлов», или «влагой Одрёрира, Бодна либо Сона», или «кораблём карлов» – ведь тот мёд помог им избежать смерти на морской скале, или «мёдом Суттунга», или «влагой Хнитбьерга». Тогда сказал Эгир: «Тёмными кажутся мне подобные обозначения поэзии. А как достался тот мёд асам?».
Остановимся пока на этом и попробуем разобрать начало этого послания – здесь много новых значений. Почему Эгир называет обозначения поэзии «тёмными»? Имеет ли он в виду, что они «непонятные», «неясные» и «скрытые»? Или что-то иное?