— Мои, — не стал скрывать он.

— Хорош, — хлопнул меня по плечу Высоцкий.

И мы пошли наполнять его опустевший желудок заново.

* * *

Пьяные пальцы задевали совершенно ненужные струны, но никого это не смущало:

— Какой-нибудь педальный конь К груди примеривал ладонь, И напоследок по цене сменил ей масть! [https://www.youtube.com/watch?v=5MXzxHXRK0E&ab_channel=%D0%97%D0%BE%D0%BB%D0%BE%D1%82%D0%BE%D0%A8%D0%B0%D0%BD%D1%81%D0%BE%D0%BD%D0%B0 ] [Михаил Круг, «Летний день»]

— Душевно, сука, — смахнул выступившую слезинку Высоцкий.

Из носа Владимира Семеновича торчали ватки, под глазами наливалась синева, но нос ему вызвоненный из поликлиники хирург вправил — природная красота, прости-господи, не пострадала.

— Вот поэтому и нельзя такое петь! — заплетающимся языком — пятая бутылка вискаря в дело пошла, и, если бы не принудительно засунутая мне в рот Семеном Кузьмичом таблетка, я бы уже мирно дремал на скамеечке. — Яд почище морфия! Тот конкретного человека убивает, а «блатняк» — социум! Вот ты говоришь — «стукачи», но это же, блин, разрушение гражданского общества! По «понятиям» «терпила» не должен заявление писать — это ж «не по-пацански». Это вообще как? Мы тебя грабим, пи*дим, унижаем, а ты ничего не делай? Мы, бл*дь, не дети малые и не толстовцы пришибленные…

— Почему толстовцы? — перебил Высоцкий.

— Потому что Лев Николаевич концепцию христианского непротивления злу в свои книжки вкладывал. Нам с этим не по пути — это на капиталиста играет. Им — бабки, власть и бабы, а пролам — надежда на загробную жизнь. Но мы отвлеклись: в Европе быдло строем ходило всю историю, и друг на друга «стучит» много и охотно. Купил сосед подозрительно дорогую машину? Пишем заявление в налоговую: ну-ка проверьте законность происхождения средств! И проверяют, и по сусалам если надо дают. И никто, заметьте, не комплексует. Через это у них там орднунг образуется! А нам че, нельзя? А почему нельзя? Потому что «пи*ор — тот, кого е*ут»?

Запутавшись и потеряв нить, я махнул рукой и намахнул треть стакана «чистого».

— Книгу писать начал, про зону, — доверительно прогнусавил Высоцкий. — Про то как воров «суки» после войны душили. Выкину на*уй.

Я «Черную свечу» в прошлой жизни прочитал лет в двенадцать и был изрядно травмирован. Но суть не в травмах, а в очевидном вреде лагерной идеологии. Капитализму оно хорошо — мы тут делаем, че хотим, а ты, если заметил, лучше не бухти, а то получишься стукач.

— Выкидывайте, — одобрил я. — Ноль романтизации ворья и уголовников в инфополе должно быть — у нас народ мягкий, вежливый и любопытный. В лагерях, на строгом, в острогах — ни*уя прекрасного, хоть и далёко! — захихикал. — Воспримет как пласт, прости-господи, культуры и начнет изучать. Профессора, бл*дь, по фене начнут пытаться ботать! Но это ладно. Давайте Марину в космическую фантастику возьмем? Будет принцесса Лея Органа.