Когда я шел по коридору к двери с табличкой «Звукозапись», меня окликнул дядя Фёдор, он у нас на студии Первым отделом рулит.

— Доброе утро! — поздоровался я с ним.

— Проблема, — поведал он.

— Отстой, — расстроился я. — Большая?

— Андреев, который электромонтер, попытался японские «клавиши» спереть, — ответил дядя Фёдор.

— Идиот, — расстроился я еще сильнее. — Задержали?

— Конечно, — кивнул КГБшник.

— Спасибо, что сообщили, дядь Федь.

— Приказ же, — махнул он мне рукой и ушел.

Неприятно, но на предприятии не без «несуна». Но комбинация глупости, наглости и жадности, конечно, поражает — у тебя зарплата под три соточки, квартира, премии чеками, вокруг — толпы КГБшников и милиционеров, а ты все равно воруешь. Выкинув падшего электрика из головы, тихонько зашел в «Звукозапись». За стеклом «будки» Оля пыталась в очередной раз записать свой первый сингл. Сказать ей, что я его все равно пока в стол положу, пока она акцент не минимизирует до приемлемого уровня? А будет это очень нескоро! Не, пускай старается — это же полезно, ибо практика ведет к совершенству.

— Здравствуйте, Майя Владимировна, — шепнул я одетой в свитер с высоким воротником и брюки певице, сев рядом с ней на диванчик.

— Привет, Сережка, — улыбнулась она мне. — Проверяешь? — кивнула на будку.

— Просто время убиваю, — признался я.

И это тоже на благо Родины! Возможно.

С улыбкой покивав — не верит, блин — она поделилась мнением:

— Не девочка, а золото. Ей бы джаз петь — цены бы не было.

Приравнивается к похвале высшего ранга.

— Прогресс, — развел я руками. — Время джаза прошло. Так-то почитателей полно, и они останутся, но нам молодежь окормлять надо — хипари ведь перебесятся и станут нормальными людьми, часть из которых успешно встроится в коммерческие и правительственные учреждения, сохранив при этом любовь к Советской музыке. А если Оля будет джаз петь, ее за бугром будут считать «снежном негром» с соответствующим отношением — пожилых буржуев не переделаешь, они погрязли в снобизме и совершенно непробиваемы.

— «Снежным негром»? — хихикнула Майя. — Я запомню, — посерьезнев, продолжила. — Может в чем-то ты и прав, но джаз — живее всех живых.

— Джаз уже умер, а я еще не-е-ет, — пропел я.

Певица хохотнула, я продолжил:

— Вольно цитируя Никиту Сергеевича, земля ему пухом: «Джаз — это музыка негритянская». Во времена расцвета расовой сегрегации условный, крайне популярный Скриминг Джей Хопкинс, выступая в пафосном ресторане перед белыми людьми не мог в этом ресторане поужинать.

— Знаю, — кивнула она. — Полный абсурд.

— И в этом абсурде — вся суть актуально-царствующего поколения буржуев, — развел я руками. — А рок, несмотря на очевидные негритянские корни, популяризовали и развивают белые люди. От рока пожилые упыри тоже плюются, но он — хотя бы «белый» жанр, и, как ни странно, отношение к рокерам у них лучше, чем к джазменам. Ну и стадион джазом собрать сложнее, чем роком.