— Совсем о*уели! — делился он своими соображениями, пока я потрошил почтовый ящик.

Новая «Работница», «по инерции» поступающий «Советский спорт», «Литературка» и новая «Юность» — мама подписалась, в дополнение к полагающимся мне как автору экземплярам. Еще подписались на «Правду» — большую и пионерскую, новости отслеживать. В этом номере «Юности» из моего только фельетоны, всего две штуки — Полевой тоже не всемогущ, а сатириков-«членов» в стране и без меня хватает, и все хотят печататься.

— С пьяных да с приезжих три шкуры дерут, водкой из-под полы приторговывают, уснувших вообще порой обирают. Куда ОБХСС смотрит⁈ — продолжал рокотать дед Леша по пути наверх.

— Взяточники там, — поддакнул я.

— А на юге совсем пи*дец, знакомые говорили — пока «бакшиш» не занесешь, вообще х*й кто пальцем пошевелит!

Справедливости ради, в столице «бакшиш» тоже все любят.

— Отдали бы ОБХСС под ведомство КГБ, сразу бы все шелковые стали, — пустился дед в размышления на классическую тему «как нам обустроить Россию». — Хрущев, придурок лысый, «контору» кастрировал, теперь все — вообще ни*уя не понятно, чем заняты, а в политбюро вообще у всех неприкосновенность!

— Разберемся, дед Леш, — пообещал я.

— Ты, что ли, разбираться будешь? — хохотнул он, потрепал меня по волосам, принял вынутый из моего портфеля сверток с подарками бабе Зине и пошел к себе.

Вот я и дома! Приоткрыв форточку — душновато, никто не жил же, — рухнул на диван. Очень морально устал — хорошо, что в ближайшее время никаких больше «акций» не предвидится. Очень нервно было, когда я закапывал окровавленные шмотки в саду, пока прекрасно видимые в освещенное окно кухни хозяева дачи и примкнувший к ним бородатый (под Толстого канает, падла) Солженицын бухали и, надо полагать, ругали советскую власть. Благо кусты опавшей сирени оказались достаточно густыми, а «ячейка диссидентуры» — достаточно беспечна, чтобы на тихое кряхтение и предательское потрескивание веток внимания не обратить.

Повернувшись на спину, вытянул забинтованную руку к потолку. Закопав шмотки, немножко порезал ладонь и испачкал багажник солженицынского «Москвича». Одно из обручальных колечек, приподняв валяющиеся на дне тряпки, сунул в щель — если специально не обыскивать, не найдешь. На звук захлопнутого багажника «сагрилась» пробегающая мимо псина, и я, не забыв размазать собственные следы, сиганул через забор, пробежал через переулок и, как говорится, «растворился в ночи». Квасящим дедам хватило отмазки «корабли ходил смотреть, увлекся», и они даже не обратили внимания на свежезабинтованную рану — порезался и порезался, чай не сахарный.