Снова поцеловав меня, оттолкнула, гордо поправила волосы и отправилась в сторону выхода. Проводить? Да ерунда, еще даже не стемнело, и в парке полно народу. Пойду лучше еще выпью и поиграю ребятам «Сектор Газа» — сто процентов оценят.
Глава 18
Когда мама дуется — это очень неприятно, и неважно, сколько там перерождений было. Вчера я приперся почти в полночь и, пьяно пошатываясь, сразу же мощно оправдался перед открывшей мне взволнованной родительницей:
— В подростковой иерархии место конкретной особи во многом зависит от ее способности страдать ху*ней.
После чего свернулся калачиком прямо в коридоре и сладко уснул.
Проснулся на своем диване, раздетый до трусов и бережно укутанный в одеяло. Кроме сушняка — никаких физиологических последствий! А вот последствия моральные…
— А если бы вас в милицию забрали? — грустным-грустным голосом воспитывала меня мама на кухне — не станет же она морить голодом падшего сыночку? — Да тебя бы сразу на учет поставили. Ну-ка признавайся, кто тебя спаивает?
— Прости, мам, но вчера спаивался я сам и без всякого принуждения, — признался я.
— Взрослый стал, — удовлетворенно сделала вывод родительница. — Думаешь, Полевой тебя от всего защитит?
— Нет, просто думал задницей, — покаянно вздохнул я. — Больше не буду. Обещаю.
— Конечно не будешь, — фыркнула мама. — Никаких больше прогулок после шести вечера!
— Смиренно принимаю заслуженное наказание, — кивнул я.
— Он еще и издевается, — расстроилась мама.
— Вовсе нет, — заверил я ее, помыл за собой тарелку, выключил воду и, вытирая руки, предупредил: — Я тебе на день рождения очень хорошую штуку подарю, но это — не из-за вчерашнего, а потому, что так хочу.
— Это какую? — просветлела мама.
— Тебе понравится, — улыбнулся я ей.
— Не смей переводить тему! — опомнилась она.
Я кивнул — не буду, мол.
Мама пожевала губами, подумала и кивнула:
— Я все сказала!
— А я все услышал и понял, — честно признался я.
— Ну и все.
— Все.
— Ох и вредный ты стал, Сережка, — совершенно нелогично вздохнула мама и пошла одеваться на работу.
С улыбкой помыл за ней тарелку — наказывает! — вытер стол и пошел в комнату. Родительница как раз закончила одеваться, вышла из-за ширмы, обняла меня, чмокнула в макушку и жалобно попросила:
— Не пугай меня так больше!
— Я постараюсь, — не стал я давать опрометчивых обещаний.
Маму это устроило, я проводил ее до двери и вернулся к себе. Открыв шкаф, отсчитал потребное количество мелочи — будет маме праздничный торт. Четыре рубля — две шоколадки «Вдохновение», пятьдесят «копочек» — арахис на рынке у смуглых волосатых дяденек, еще понадобится какао-порошок — нашу початую пачку мы с Таней почти «уговорили». Это тридцать восемь копеек. И кто сказал, что Африке помогать бесполезно? Вон какую вкуснятину везут за совершенно потешные деньги. Причем на порошок и в шоколадки идут чуть ли не элитные зерна. Впрочем, поцелуи с людоедами — это все-таки перебор, как ни крути. Бокасса в июне семидесятого года приедет, кстати, и будет дико смешно, если в это время меня засунут в «Артек». А куда еще феноменальных комсомольцев (не вечно же мне в пионерах ходить) на каникулы «засовывают»? Ой, не сдержусь же и спровоцирую международный скандал! Попрошусь в «Орленок», пожалуй, во избежание.