— В ответ на заявление Сергея Владимировича Ткачева о…

Сидящий рядом функционер горячим неразборчивым шепотом прервал начальника.

— Как нет? — поднял тот бровь. — Что за бардак? — В помещении раздались сдавленные смешки. — Не важно, — величественно махнул он рукой. — В общем, Сережа, вот! — взял ручку, расписался в лежащем перед ним членском билете Союза писателей СССР с моей фотографией и печатями. Закрыв, протянул мне: — Носи с честью! А теперь два шага влево.

Прижимающий драгоценную корочку к груди — отыгрываю роль не верящего в такое счастье ребенка, — я послушно шагнул, оказавшись перед Щедриным.

— У нас заявления тоже нет, — встав, повеселил он товарищей и расписался в книжечке члена Союза композиторов — тоже с моей фотографией. — От лица Союза композиторов СССР рад приветствовать тебя в наших рядах.

Пожали руки, и я понял, что настало время вспомнить неосторожно накормленного в прошлом детстве жвачкой хомяка — бедняга набил полные щеки, задохнулся и умер. Ох и ревел я тогда! И до сих пор работает.

— Товарищи! — Шмыг. — Это — очень щедрый аванс, и я ответственно клянусь изо всех сил оправдывать оказанное мне доверие.

Народ умиленно похлопал и потянулся на выход, не забывая потрепать меня за плечо или пожать руку. Носова не упускать! Увы, побежать за дедушкой мне не дал схвативший за руку Полевой.

— А заявления кто писать будет?

— Извините, — смущенно опустил я глаза.

— Маме не терпится похвастаться? — улыбнулся он.

— Не-а, мама, пока из больницы не выйдет, не узнает — будет ей сюрприз. Я Николаю Николаевичу хотел спасибо за счастливое детство сказать.

— Ну беги, — хрюкнул Борис Николаевич.

Я догнал мэтра, поблагодарил за детство и рекомендацию и был им благословлен на дальнейшие свершения.

Вернувшись, получил от главреда «Юности» дальнейшие указания:

— Вон туда иди, видишь, тетенька машет?

— Вижу.

— Вы тоже туда, Анатолий Павлович.

— Понял.

У тетеньки в кабинете мы по образцу написали заявления на прием в два союза, были отпущены с миром и погружены Полевым в его машину. Прежде чем тронуться, он достал из портфеля официального вида бумагу и протянул мне.

— Охотничья, десять, третий этаж, с видом на пруд. Комната тебе, комната маме и рабочий кабинет. Итого — «трешка». Семь тысяч у вас есть? — это уже охреневшему дяде Толе.

— Есть, — подавленно признал он.

— Поехали заселяться тогда, — не стал тянуть кота за хвост Полевой и завел двигатель. — Ох и понравился ты Екатерине Алексеевне, Сережка! Молодец, что сам ничего у нее просить не стал.

— Булгаков научил, — похвастался я. — А я мимо этого дома проходил, около парка прямо. Даже школу менять не придется, и ДК.