Нас заметили сразу.

— Слободские! — заорал мужик у крайней лавки, который жарил рыбу. — Слободские идут!

Головы разом повернулись. Люди отрывались от прилавков, от разговоров и смотрели, как мы тащим через ярмарку огромную каменную печь на колёсах. Наверное, зрелище было то ещё — четверо взмокших мужиков в канатах, пацан, который бегает вокруг и гладит купол, толпа детей с корзинами и три столичные барышни, которые семенят следом.

— Тимка! — крикнула торговка пирожками из ближнего ряда. — Тимка, держи, на удачу!

Она сунула ему горячий пирожок прямо в руку. Тимка на секунду отвлёкся от печи, откусил, прожевал и поднял большой палец.

— С капустой! Хороший!

— На удачу, ребята! — мужик протянул нам связку бубликов. — За Гришку! За вчерашнее! Мы тут все за вас болеем!

Матвей взял бублик, кивнул молча. Макар не взял — он не ел перед работой. Бык взял три.

Мы тянули печь мимо рядов, и ярмарка провожала нас криками и едой. Люди совали нам в руки пирожки, калачи, кружки со сбитнём. Хлопали по плечам и кричали «задай им, Тимка!». Женщина подошла и молча перекрестила печь — видимо, на всякий случай.

Вчера Гришка победил, и Слободка стала чем-то большим, чем район трущоб с дурной репутацией. Эти люди смотрели на нас и видели своих людей, которые вышли биться за них.

Я чувствовал это в каждом крике, в каждом пирожке, который совали в руки, в каждом взгляде. Они болели за нас не потому, что мы лучше готовили, а потому что мы были из того же низа.

У поворота к арене навстречу выбежали три нарядные девицы. Одну я узнал — дочка бондаря с посада, она приходила к нам в трактир на прошлой неделе. Две другие — незнакомые, но такие же звонкоголосые.

— Тимофей! — крикнула дочка бондаря и протянула ему что-то. — На удачу!

Даром оказалась алая, шёлковая ленточка, с бисерной вышивкой. Тимка взял её, посмотрел на девчонку — и покраснел. Тимка, мой дерзкий уличный кот, которого я ни разу в жизни не видел смущённым, стоял посреди ярмарки с ленточкой в руках и краснел так, что цвет лица сравнялся с ленточкой.

— Спасибо, — выдавил он.

Девчонки захихикали и убежали. Марфа за моей спиной что-то восторженно зашептала Ольге. Ольга фыркнула, а вот Наташка фыркнула куда как громче и окатила Тимку таким взглядом, что тот аж стушевался.

Он спрятал ленточку во внутренний карман кителя. Наташа хмыкнула ещё громче, затем подошла ко мне и тихо сказала:

— За вас болеет весь город, Александр. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Нет, — она покачала головой, — ты не понимаешь. Я видела разные состязания и там всегда болеют за фаворитов, а тут люди болеют за вас, потому что вы свои. Вы стали своими для все державы. Это разные вещи.