— Тимка, — прохрипел Матвей, налегая на канат, — если ты ещё раз скажешь «левее», я тебя в эту печь засуну.

— Вместо дров? — Тимка присел, заглянул под платформу и проверил ось. — Не влезу. Я проверял.

— Ты проверял, влезешь ли в собственную печь? — спросил я.

— На всякий случай. Мало ли.

Макар тащил молча, вцепившись в канат обеими руками. Лицо у него было такое, будто он шёл не печь катить, а на войну. Впрочем, Макар всегда так выглядел. Угрюмовские ребята пыхтели и потели, но тянули исправно.

Слободка просыпалась вокруг нас. Из окон высовывались заспанные лица, кто-то орал пожелания победы, а бабка на углу перекрестилась, увидев нашу процессию, и пробормотала что-то про конец света.

— Это не конец света, бабушка, — крикнул ей Тимка на ходу. — Это начало!

— Тимка, тяни, а не болтай, — сказал я.

— Я много могу делать разом, Саш. Могу тянуть, болтать и переживать за кладку одновременно.

Позади нас шла вторая процессия. Варя вела детей — всех, кого смогла собрать к рассвету. Гришка шагал впереди. Маша шла рядом с Гришкой и держала его за руку, хотя Гришка вырывался и говорил, что он повар, а не маленький.

Наташа присоединилась на перекрёстке у Управы. Она вылетела из-за угла в своём уже новом платье, с рупором под мышкой, а за ней, зевая и кутаясь в шали, семенили Марфа и Ольга.

— Мамочки! — Марфа увидела печь и остановилась с открытым ртом. — Это что⁈

— Помпейская печь, — сказал Тимка с такой гордостью, будто представлял собственного ребёнка. — Куполообразная печь, которая пятьсот градусов выдаёт.

— Я ни слова не поняла, — честно сказала Марфа.

— В ней лепёшки жарят, — перевела Ольга, которая за неделю рядом с Наташкой нахваталась кулинарных терминов помимо собственной воли. — Если я правильно запомнила.

— Правильно! — Тимка просиял. — Ольга Дмитриевна, вы гений!

Ольга медленно моргнула.

— Я знаю, — сказала она.

Мы тащили печь дальше, и процессия наша росла с каждым кварталом. К нам прибивались зеваки, мальчишки, торговцы, которые шли на ярмарку и решили посмотреть, куда прёт эта громадина. К выходу из Слободки за нами шла толпа человек в тридцать. Тимка отвечал на вопросы, не переставая проверять колёса, ось, купол и всё, до чего мог дотянуться.

Печь грохотала по брусчатке. Утреннее солнце било в глаза. Канат тёр ладони. Матвей рядом сопел, Макар тащил молча, Бык пыхтел так, что было слышно за квартал.

Хорошее утро

* * *

На ярмарку мы вкатились через задние ворота, потому что с главного входа печь не прошла бы — там уже стояли телеги торговцев и толпился народ.

Ярмарка жила. Даже в этот ранний час она гудела, дымила, шкварчала и орала на все голоса. Фудтраки работали с рассвета — над передвижными кухнями поднимались столбы дыма и пара, запахи жареного мяса, печёного хлеба и горячего сбитня мешались в воздухе в одно одуряющее облако. Торговцы раскладывали товар, покупатели толкались у прилавков, мальчишки-разносчики сновали между рядами с лотками на шее.