Горст и Эдварн чистили и точили оружие, изредка перебрасываясь словами. Каэл, закрыв глаза, сосредоточенно работал с дыханием, пытаясь лучше прочувствовать свои новые ноги. Лина тихо беседовала с Лерианом, который рисовал в воздухе светящиеся символы, объясняя что-то ей. Бранка медитировала, её лицо было спокойным, как горное озеро. Даже обычно непоседливая Ксела сидела и наблюдала за Гарретом с профессиональным интересом, словно хирург за сложнейшей операцией.

Лериан и Ксела время от времени подходили к работающему Творцу. Их молчаливое присутствие сопровождалось едва уловимыми движениями пальцев, вносящими микроскопические коррективы во второстепенные энергетические потоки. Это был разговор, недоступный моему пониманию, диалог равных.

А я… был зрителем. Единственным, кто почти всё время не отрывал глаз от Гаррета. Я перестал анализировать, лишь смотрел, впитывал, запоминал эстетику процесса: безупречную, холодную красоту системного творчества, доведенного до уровня высокого искусства. Я видел рождение шедевра. И понимал, что даже стоя в шаге от этого, я всё ещё в другом мире грубых, пусть и мощных, экспериментов. А это… была филигранная работа мастера, знающего каждый атом своего материала.

И вот, почти сутки спустя, это свершилось.

Сфера перед Гарретом вспыхнула ослепительно-белым пламенем, которое тут же схлопнулось, оставив после себя тёмную, матовую сферу размером с яблоко. Одновременно исчезло всё: нефритовые статуэтки, нити света, голограммы. Воздух задрожал от внезапно высвободившейся энергии, и даже защитный купол на мгновение озарился изнутри, словно в его свод ударила молния.

Гаррет перестал парить и грузно опустился на землю. Встать ему было неимоверно трудно, колени отказывались слушаться, дрожа от слабости. Он хотел придать лицу выражение усталой, но победоносной уверенности, но получилось жалко и фальшиво. Силы, поддерживавшие его всё это время, покинули тело, оставив после себя только выжатую, пустую оболочку.

Рядом с ним, словно тень, возникла Ксела и молча подставила плечо. Гаррет на мгновение замер, взглянул на неё, затем слабо, но искренне улыбнулся и опёрся. Он не произнёс ни слова, не сделал никакого комментария по поводу её помощи. В этом жесте была какая-то давняя, глубокая договорённость, не требующая слов.

— Всё. — хрипло произнёс он, и его голос звучал чужим, измотанным. — Готово.

Лериан, не колеблясь, собрал теперь уже обычные, не перестроенные статуэтки «Хора» и передал их Гаррету. Тот с видимым усилием, дрожащими руками, убрал их в инвентарь. Казалось, даже этот простейший жест требовал от него неимоверной силы.