Я и Бранка метали клинки с бешеной скоростью, создавая вокруг купола временную зону отсечения, но мы не успевали. На каждого упавшего приходилось пятеро новых. Барьер вновь застонал, на этот раз звук стал протяжным, скрежещущим, словно ломающийся металл.

Я бросил взгляд на Гаррета и похолодел.

Он уже не шел — его несли под руки Лериан и Ксела. Ноги Творца волочились по земле, голова безвольно откинулась на грудь. Лицо его было не просто бледным — оно стало пепельно-серым, как у покойника. Мелкая сеточка лопнувших капилляров проступила на висках и у рта.

Затем я заметил тонкие, почти невидимые нити сияющей энергии, которые тянулись от свободных рук Лериана и Кселы к груди и спине Гаррета. Они переливали в него свои запасы Живой Энергии, становясь живыми батареями, питающими его волю и артефакт. Но даже эти колоссальные потоки казались лишь каплей в океане перед лицом нужд барьера, сдерживающего и Пустошь, и армию нежити.

Ситуация, и без того отчаянная, стремительно скатывалась в безнадёжность.

— Мы уже близко! — крикнул Лериан, его бархатный голос был сорван до хрипа. — Осталось совсем немного!

«Немного» — это были какие-то тридцать-сорок метров, устланных сплошной стеной тел, а барьер трещал по швам.

В очередной бросок топора я вложил всю свою ярость и отчаяние. Лезвие пронзило воздух, срубив две ноги разом, и вернулось. Бранка действовала как машина, её лицо блестело от пота, но руки оставались непоколебимы.

Двадцать метров.

Внезапно раздался звук, от которого сжалось сердце. Не гул, не стон — а чистый, высокий звон лопнувшего хрусталя.

Прямо передо мной, на уровне лица, в непроницаемой стене барьера возникла трещина. Маленькая, тонкая, как паутинка. Но из неё тут же хлынуло… Ничего. Ни света, ни тьмы. Но мир вокруг изменился.

Звуки боя, приглушённые барьером, исчезли без следа. Давящая тяжесть защитного поля рассеялась. Я видел спину Бранки, как её меч летел в очередную цель, но не слышал свиста клинка. Заметил, как открыл рот Лериан, но не услышал его слов.

А потом я моргнул.

* * *

И оказался… в центре города.

Не Астрариума, не Серебряного Ручья, а… в центре моего родного города, который остался лишь в воспоминаниях о прошлой жизни. Шумный перекрёсток, взмывающие ввысь стеклянные фасады высоток, кричащие рекламные билборды, застывший на светофоре поток машин. Яркое, почти слепящее солнце заливало безоблачное небо.

Я стоял посреди тротуара. На мне была та же одежда, в которой я ещё недавно шёл по полю: средневекового вида куртка и штаны из тонкой, переливающейся ткани, которые выглядели здесь совершенно неуместно. В правой руке я крепко сжимал рукоять Топора.