Двое следователей, молодой и пожилой, смотрели на меня не как на преступника, а как на любопытный медицинский случай.

— Имя? — спросил пожилой усталым, безэмоциональным голосом.

Я назвал. Они проверили по базе. Ничего.

— Откуда ты? Как оказался в центре города с… этим? — молодой кивнул в сторону угла, где на полу лежал мой топор.

Я пытался объяснить. Сначала сбивчиво, потом заметил, что меня приняли за сумасшедшего. Я говорил о переносе, системе, инициации, империи, творцах, лесе — о вещах, которые ещё недавно сам счёл бы безумием.

Они слушали. Молодой что-то быстро записывал в блокнот, изредка переглядываясь с напарником. В их глазах не было ни веры, ни даже особого интереса — лишь усталая рутина, очередной бред шизофреника.

— Система, говоришь? — переспросил пожилой, когда я замолчал. — Ко всем пришла? Интересно. А ко мне что-то не пришла. И к нему, — он кивнул на коллегу, — тоже. И к нашим оперативникам. Странно, да?

— Она… пришла не ко всем! — попытался возразить я, осознавая всю шаткость своих слов. — Только к некоторым!

— Понятно. — безжизненно повторил молодой.

Меня охватила истерическая уверенность. «Они должны поверить! У меня есть доказательство!» — подумал я.

— Топор! — выкрикнул я, отчаянно дергая наручниками. — Посмотрите на мой топор! Он не обычный, а… артефактный! Его нельзя сломать!

Они снова переглянулись, в их глазах мелькнуло недоверие. Пожилой вздохнул, медленно поднялся и подошел к месту, где лежал топор. Он наклонился и поднял его.

— Деревянная рукоять. — констатировал он. — Странный металл. Тяжёлый.

— Попробуйте сломать! — настаивал я, уже почти захлебываясь в собственной правоте.

Пожилой следователь, всё так же с бесстрастным видом, переложил топор в обе руки. Физически он не отличался силой — это было видно по его худощавому телосложению. Но он просто упёр древко в край металлического стола и, без видимого напряжения, надавил сверху.

Раздался сухой, резкий хруст. Я замер, не в силах поверить в происходящее… Этого просто не должно было случиться.

Следователь положил топор на стол и взглянул на меня.

— Получилось. — произнёс он ровным, безжизненным голосом. И в его глазах, наконец, появилось не злорадство, а глубокая, бездонная жалость к безумцу, цепляющемуся за выдумки.

В тот миг во мне что-то сломалось. Не просто надежда — сама реальность треснула. Если топор, последний физический свидетель моего пути, оказался лишь хрупкой игрушкой, которую можно сломать об стол… Тогда что из всего этого было правдой? Существовал ли Эйвель? Была ли Система? Были ли Орн, Бранка, Лериан? Или всё это — лишь порождение больного разума одинокого, сломленного человека?