И выпустил.

Из груди хлынул поток. Слепяще-белый, почти невыносимый для взгляда. Он не струился, а бил, словно прорванная плотина, широким, грубым столбом чистой энергии. Он обрушился на Гаррета, не ища ран или болезней, а просто наводняя его, заполняя каждую клеточку, каждый атом своим безудержным, животворящим светом.

— Макс, остановись! — резко крикнул Лериан. — Это бесполезно! Его уже не…

— Замолчи! — рявкнул я, не открывая глаз. Все мое существо было сконцентрировано на одном: на счетчике в углу сознания, который начал стремительно опустошаться.

Живая Энергия утекала, как вода в бездонную трещину.

Первые сто тысяч единиц исчезли за секунды. Будто я вылил стакан в океан. Ни всплеска, ни ряби, никакого отклика от холодного тела под руками.

Миллион.

Мозг, отстраненный, аналитический, фиксировал цифры. Полтора миллиона. Два. Три. Запасы таяли на глазах, а в ответ — абсолютная, мертвенная тишина от Гаррета.

Отчаяние снова попыталось поднять голову, но я загнал его в самый дальний угол, заклинив дверь упрямством. Нет. Я не верю.

Четыре миллиона.

Красный сигнал личного резервуара замигал тревожно. Пусто. Тело пронзила дрожь, перед глазами потемнело. Внутри зазияла пустота, знакомое головокружение от полного истощения.

И тогда… Я устремился в глубь своей души, к теплому, пульсирующему присутствию. К Мимио. Без слов, без мольбы, я лишь показал ему черную бездну внутри, иссохшее тело Гаррета, свою яростную, отчаянную волю — спасти.

Ответ пришел мгновенно. Не потоком, а настоящим взрывом, словно внутри меня распахнулись шлюзы океана. Чистая, необузданная, колоссальная сила хлынула в мои опустошенные каналы, переполняя их, угрожая разорвать. Мимио не просто поделился — он выплеснул все до капли, без остатка, без тени сомнения. И вместе с энергией пришло чувство — теплое, зеленое, полное безоговорочной поддержки. Он тоже хотел, чтобы этот странный, измученный человек ожил.

Пять миллионов. Десять. Тридцать. Сорок.

Мои руки, лежавшие на груди Гаррета, пылали, словно я коснулся раскаленного металла. Тело пронзали судороги, из носа хлынула кровь — тонкая, алая струйка. Я не обращал внимания ни на что, кроме его лица, испещренного глубокими, пугающими морщинами.

Сорок пять миллионов.

И вдруг — первый признак. Словно в глубине ледяного океана дрогнула льдина. Это было не зримое, а ощущаемое на уровне «Взгляда Творца», который теперь стал частью меня. Я видел не плоть, а саму структуру угасания — и в одном месте, в самом центре, мерцающую искорку чего-то упрямого, цепкого, что отчаянно держалось.