Без стука, одним толчком ноги, я распахнул дверь в кабинет Ерофеева. Купец, сидевший за массивным дубовым столом, как паук в центре паутины, оторвался от бумаг. Увидев меня, он опешил, не веря своим глазам. Затем его пухлое бородатое лицо начало наливаться багровой краской.

— Ты кто такой⁈ Какого черта⁈ Как ты прошел⁈ Стра…

Договорить я ему не дал, щелкнув пальцами. Дверь за моей спиной с оглушительным стуком захлопнулась, и тяжелый засов сам собой с грохотом опустился на место. Ничего сложного, ведь металл в ней вполне поддавался магнитному полю, если создать его нужной силы. В то же мгновение тяжелые ставни на окнах тоже захлопнулись, погрузив кабинет в густой, пыльный полумрак, который едва разгоняла одинокая свеча на столе.

— Стражу звать бесполезно, Василий Захарович, — мой голос в наступившей тишине прозвучал неожиданно громко. — У них сейчас, скажем так, небольшой перерыв на самосозерцание. Да и зачем хай подымать? Я же к вам не ругаться пришел, а с деловым предложением. Запросто, по-соседски. Думаю, догадались, кто я?

Он вскочил, опрокинув чернильницу. Рука его метнулась к ящику стола, где, очевидно, лежал пистолет.

— Не советую, — все так же спокойно проговорил я. Взяв со стола медное пресс-папье, я сжал его в руке. Металл тихо, жалобно заскрипел и начал плавиться, стекая на пол шипящими каплями.

Ерофеев замер, его взгляд был прикован к расплавленной лужице на полу. Лицо его из багрового стало мертвенно-бледным.

— Ну хватит бузить! Что ты так побледнел, ей богу! Я еще раз говорю — пришел не ругаться, — ядовито-ласково продолжил я, подходя к его столу. — А предостеречь. Я ведь, Василий Захарович, человек интересующийся. Знаю про вас всякое. Где дом ваш стоит. Что жена ваша, Анна Петровна, пироги с капустой любит. Что сынок ваш, Павлуша, давеча лошадку новую просил, — говорил я, а сам мысленно радовался словоохотливости Гришки, что на этого купца работает. — Семья у вас хорошая, крепкая. Не хотелось бы, чтобы на них напала какая-нибудь нехорошая хворь. Ну, знаете, такая, от которой ни лекари, ни знахари, ни даже святой отец с крестом не спасают. А я ведь в этих делах, как вы слышали, понимаю. Могу и навести, и снять.

Он смотрел на меня, и чистый, животный ужас начал расплываться в его глазах. Купчина вдруг начал мелко креститься, тяжело дыша, будто загнанный кабан, а по его лоснящемуся лбу покатились крупные капли пота.

— Что… что тебе… надобно? — пролепетал он.

— Да сущая безделица, — усмехнулся я. — Помнишь, ты на днях бумагу одну написал? Жалобу на меня, грешного. Вижу, помнишь. Вредная это бумага, суетная. Только хорошим людям, вроде капитана Зарубина, хлопот доставляет. Так вот. Мы сейчас с тобою, Василий Захарович, поднимемся, возьмем ножки в ручки и вместе прогуляемся до полицейского управления. Где вы лично, при свидетелях, эту самую бумагу и заберете. Как ошибочно написанную, по недоразумению. Идет?