— Довольно, — произнес он, и голос его вновь обрел властность. — Князь, — обратился он к Голицыну, и в его голосе прозвучали нотки почтительного извинения. — Прошу простить за беспокойство. Вы можете быть свободны. Ваши показания были исчерпывающими.
Голицын с легкой, снисходительной улыбкой кивнул.
— Не стоит извинений, отче, — произнес он. — Рад был оказать содействие правосудию и защитить честь своего имени. Если моя помощь еще потребуется — дайте знать. Хотя, смею надеяться, с этим фарсом вы и сами управитесь.
Он обвел кабинет холодным, оценивающим взглядом, который на долю секунды задержался на мне. И что-то мне этот взгляд ни разу не понравился. Это был взгляд владельца, который осматривает строптивую, но ценную борзую, решая, как туже затянуть на ее шее ошейник. Затем он с легким поклоном удалился, оставив за собой шлейф дорогого одеколона и ощущение полной, незыблемой безнаказанности.
Затем глава комиссии повернулся к остальным.
— Решено. Мы немедленно выезжаем на место. Господин Верхотуров, как представитель власти, и вы, Михаил, как наш… проводник, поедете с нами. Степан Андреевич, ваше присутствие как главы уездного дворянства также совершенно необходимо!
Пока отдавали распоряжения, я смотрел на старого священника. На его лице была печать глубокой, мучительной задумчивости. Он больше не видел во мне простого колдуна. Теперь он видел проблему. Головоломку, у которой не было простого ответа. Что ж, скоро, отче, часть ответов на невысказанные вопросы вы получите.
* * *
«Господи, что же творится-то… — думал блюститель Исидор, теребя свой наперсный крест. — Там, в Костроме, этот пророк, этот отец Иоанн… речи сладкие, мед из уст течет, чудеса творит, а за словами его — хула на святую церковь, гордыня и смута, что ведет прямиком к расколу. Волк в овечьей шкуре. А здесь? Здесь — мужик, которого все кому не лень поливают грязью. Молчит, не проповедует. Крестится истово. По его же словам и тем слухам, что мы собрали, нечисть, что господ до дрожи пугает, бьет без жалости. И его же хотят сжечь. Не есть ли это испытание, ниспосланное нам? Где истинный слуга, а где искуситель? Кого Ты избрал своим орудием, Господи? Красноречивого лжеца или этого… мрачного, опасного, но, кажется, единственного, кто здесь хоть что-то делает? Вразуми меня, ибо я слеп…»
Он тяжело вздохнул и поднял на молодого парня, мужика, выглядящего и держащего себя как истинный дворянин, свой выцветший, усталый взгляд. В нем больше не было враждебности. Лишь немой вопрос. И тяжесть ответственности.
Глава 21