Во дворе остались лишь мы четверо: я, Верхотуров, Вяземский и молчаливый, наблюдательный граф Шувалов.
Глава 22
Когда скрип колес кареты «инквизиторов» затих вдали, а разочарованные деревенские — кто несостоявшимся аутодафе «колдуна», кто — отсутствием спецэффектов, обычно сопровождающих визиты ко мне такого рода, неохотно расползлись по своим избам, граф Шувалов вдруг подошел ко мне. Господин этот до сих пор держался в тени: не задавал вопросов по моему происхождению или провокационного типа, не вызывал свидетелей, и даже никак не обозначал свою позицию по моему делу: только ходил молчаливо за попами и за всем наблюдал. Человек невнимательный мог бы принять его за «статиста», ничего не решающего мелкого чиновника, совершенно незаинтересованного в расследовании и лишь «отбывающего номер». Но я сразу заметил — в этом человеке чувствовалась порода. Не аристократическая спесь Голицына, а спокойная, уверенная в себе сила государственника. Его штатский сюртук сидел на нем так же ладно, как на Верхотурове — мундир, а холодные серые глаза смотрели в меня в упор, словно советовали даже не пытаться что-то скрыть.
— Коллежский советник, граф Шувалов, — представился он.
Я кивнул, принимая его ранг к сведению.
— Михаил Молниев, — ответил я просто.
— Молниев, значит — повторил он. — Думаю, теперь мы можем поговорить без свидетелей и театральных представлений. Я здесь не по поручению Синода. Я представляю особый, не афишируемый комитет при дворе Его Императорского Величества. Наша задача — изучение дел, связанных с людьми, внезапно обретшими… необычные способности.
Он говорил ровным, почти безразличным голосом, будто зачитывал рапорт.
— Такие случаи, — продолжил он, — стали появляться по всей Империи. И что любопытно — по всей Европе тоже. Первые донесения пришли из Франции и Англии, как раз после того, как там начали массово устанавливать эти новомодные молниеуловители господина Франклина. Не находите это занимательным совпадением?
Гм. Не нахожу, честно говоря. Потому что это не совпадение. В моем времени во всем этом разобрались досконально, установив связь между началом использования человечеством электричества и появлением этих тварей. Казалось бы — ну почему именно сейчас? Ведь молнии били в эту землю миллиарды лет, но Грань оставалась неприступной. Почему именно XIX век, век пара и железа, стал веком прорыва?
А ответ был прост и дьявольски ироничен. Виной всему был прогресс.
В моем будущем «Теорию резонансного пробоя» изучали на первом курсе Академии. Суть ее была проста. Грань между мирами — это не стена, а мембрана-диэлектрик. Она упруга. Одиночный, хаотичный удар природной молнии — это как шлепок ладонью по воде. Громко, эффектно, но поверхность лишь на миг прогибается и тут же восстанавливается. Удары были случайны во времени и пространстве, и Грань успевала «зажить».