Он молчал, лишь судорожно сглатывал.

— Я не расслышал? — я чуть повысил голос и небрежно коснулся пальцем края его дубового стола. Сухая древесина столешницы в месте моего касания затрещала и начала чернеть, обугливаясь.

— И-идет… — выдавил из себя купец.

— Вот и славно, — хлопнул я в ладоши, и ставни на окнах с грохотом распахнулись, впуская в кабинет солнечный свет. — Собирайтесь, Василий Захарович. Нас ждут великие дела!

И, едва дав ему накинуть кафтан, вывел его на улицу.

Ерофеевские мордовороты с изумлением уставились на хозяина, затем — на меня. И, что мне понравилось — купчина даже не пискнул. Не было вот этого «хватай его, ребята!» Усвоил урок. Всего лишь с пятого раза. Умница, что сказать!

Кунгур — город небольшой, и вскоре я в сопровождении бледного, потного Ерофеева переступал порог Присутственных мест. Игнат, которому было велено ждать снаружи, проводил нас испуганным, но полным непонятной мне гордости взглядом.

Душный, казенный воздух полицейского управления ударил в нос — смесью дешевых чернил, сургуча, немытых тел и всеобщей безнадежности. За высоким деревянным барьером скрипели перьями скучающие писари. Пройдя мимо них, мы зашли в дверь с табличкой «капитанъ Зарубин». Знакомый мне мужчина сидел за столом, сгорбившись над рапортом. Увидев меня, а за мной — своего главного жалобщика, послушной овечкой бредущего следом, он с вытянутым лицом буквально застыл с пером в руке.

Представление началось. Ерофеев, под моим тяжелым, молчаливым взглядом подошел к барьеру.

— Я… это… — проблеял он, обращаясь к писарю, который сидел тут же слева от капитана, — насчет жалобы моей… на Михаила, значится, Молниева…

— Что «насчет жалобы»? — лениво переспросил тот, не отрываясь от бумаг.

— Отозвать желаю! — выпалил купец. — Вышло… э-э-э… недоразумение. Погорячился я. Претензий к данному человеку не имею. Совсем.

Писарь поднял удивленные глаза. Зарубин медленно встал, бледнея — очевидно, от мысли, что весь его позорный поход против меня был проделан совершенно напрасно. А я стоял и наслаждался: есть, есть все же своя прелесть в работе с государственной машиной, когда знаешь, за какой рычаг дернуть и на какую кнопку нажать!

Когда формальности были улажены, и перечеркнутая кляуза легла в архив, я догнал Ерофеева уже на выходе.

— Минуточку, Василий Захарович, — ласково проговорил я. — Как-то нехорошо вышло. Столько людей из-за вас пострадало: солдаты обожглись, капитан вон чуть от расстройства не помер. Нужно бы загладить моральный ущерб.

Он в ужасе посмотрел на меня, ожидая нового витка издевательств. Я вынул из мешка пару своих «целебных пластин».