«Не дать им захватить Землю. Любой ценой. Предотвратить. Исправить. Начать все сначала…»
Что⁈ — мысль Лорда Света была полна ярости и непонимания. —Ты не можешь!.. Я найду тебя, муравей! Я буду ждать!
Мир вокруг меня взорвался калейдоскопом образов. Я видел своего отца, деда, прадеда… Родовая линия разматывалась назад, как горящая кинопленка. Боль сменилась ощущением полета, падения, растворения…
…и резким ударом о реальность.
Глава 2
Боль.
Первое, что я осознал, возвращаясь из небытия, была боль. Не та вселенская, стирающая личность от агонии прикосновения к ядру планеты, а другая — приземленная, тупая, ломотная. Будто меня несколько часов били палками. Все тело было одной сплошной гематомой.
Сознание прояснялось медленно, как мутная вода в стакане. Сквозь звон в ушах пробивались чужие голоса.
— … так окочурился он, али нет, Семён? Погляди, не дышит почти! А нам что с ним делать⁈ Може, выкинуть от греха в овраг, да скажем, что сбег?
Голос был скрипучий, неприятный, показавшийся мне одновременно трусливым и злобным.
— Да тихо ты, Игнат, не каркай! — ответил второй, прозвучавший более рассудительно и спокойно. — Живой он. Вон, смотри, дышит паря. Очухается!
Я почувствовал, как шершавые, мозолистые пальцы касаются моего запястья, нащупывая артерию, и попытался открыть глаза. Веки были свинцовыми. С третьей попытки удалось продрать узкие щелочки.
Первое, что я увидел — склонившегося надо мной мужика. Коренастый с испуганными глазами и жидкой бороденкой, сейчас трогавший меня за руку. По-видимому, тот самый Семен. Справа стоял второй, очевидно, его-то и звали Игнат. Он был полной противоположностью Семена: высокий, морщинистый, тощий, с землистым лицом и злыми, глубоко посаженными глазками. От них доносился явственный запах овчины, дерьмового табака и конского пота.
— Вот, гляди-ка, очухался, ирод, — прошипел Семён, отдергивая руку. — Живой твой Мишка. Цел и невредим, чтоб ему пусто было. Недаром Молниевым кличут — что ему тот удар?
Услышав это, Игнат буквально взорвался. Его лицо побагровело, и он навис надо мной, брызжа слюной.
— Мишка, твою душу через коромысло! Ты что натворил, паршивец⁈ А⁈ Ты понимаешь, что ты нас всех под монастырь подвел⁈ Купец же с нас теперь три шкуры спустит! Мало того, что ты шпиль разбил, так еще и хранилище опустело! Да я тебя…
Обильно перемежая речь отборным матом, обдавая меня запахом чеснока и старым перегаром, этот самый Игнат просто орал мне в лицо, тыча грязным пальцем. Обвинял в чем-то, чего я не понимал и не хотел понимать. Какое-то хранилище, какой — то шпиль… все эти слова были для меня пустым звуком, никак не затрагивавшим сознание.