Утром я проснулся от мягкого перезвона колоколов где-то в городе и от настойчивого солнечного луча, пробившегося сквозь щель в тяжелых бархатных шторах. В воздухе, густом и теплом, висел тонкий аромат ее духов и остывающего воска свечей. Я был один.

Приподнявшись на локте, я оглядел комнату. Это был мир, сотканный из вкуса и тишины: резная спинка кровати из темного ореха, акварели в тонких рамах на стенах, серебряная щетка для волос, забытая на туалетном столике. Все здесь дышало ее присутствием.

Дверь тихо скрипнула, и вошла Анфиса. Уже одетая, в простом домашнем платье цвета утреннего неба, которое шло ей куда больше вчерашних шелков. В руках она держала большой поднос, на котором белел фарфор и серебро.

Она старалась не встречаться со мной взглядом. Движения ее были плавными, но в них сквозила легкая, почти неуловимая скованность, на щеках играл слабый румянец.

— Я подумала… вам следует подкрепиться перед дорогой, — тихо произнесла она, ставя поднос на небольшой столик у окна.

На белоснежной салфетке стоял дымящийся кофейник, кувшинчик с густыми сливками, тарелка с теплыми, пахнущими ванилью булочками, розетка с янтарным абрикосовым вареньем и сливочное масло — простой, но изысканный завтрак. Давненько я такого не видел в своей деревне!

— Спасибо, — сказал я, и голос мой прозвучал в утренней тишине неожиданно хрипло.

Она подняла на меня быстрый, почти испуганный взгляд, и, встретившись с моей теплой улыбкой, наконец позволила себе улыбнуться в ответ. Напряжение спало.

Мы завтракали в почти полном молчании, которое было красноречивее любых слов. Вкус горького, крепкого кофе, сладость теплой сдобы, тихий стук серебряной ложечки о фарфор. За окном просыпался город, доносился далекий перестук копыт и крики разносчиков, но здесь, в этой комнате, время, казалось, замерло. Это была неловкость двух душ, которые на одну короткую ночь посмели забыть о правилах мира и теперь не знали, как к ним вернуться.

Впрочем, опыт прежней жизни научил меня, как преодолеть неловкость после секса. Нужен… следующий секс! И вот уже мои руки обвивают Анфисину талию… И вот уже летит на пол шелковый капор… и вот уже в такт нашим движениям позвякивает крышечкой фарфоровый кофейник. В общем, к помещику Алабину я выехал сильно позже, чем рассчитывал.

Имение Алабина оказалось добротной, но несколько запущенной усадьбой — не царством коммерции, а берлогой страстного, до фанатизма, охотника. Огромная псарня на полсотни собак заливающихся яростным лаем, а воздух густо пах сеном, кожей, псиной и той особой, ни с чем не сравнимой силой породистого животного.