— Слышь, хозяин, я не колдун, — доверительно произнес я. — И бесов во мне нет. Хочешь, перекрещусь?

И без долгих слов осенил себя крестным знамением.

— Пойдем в дом, там все расскажу.

Когда мы зашли в хату, я продолжил.

— Ты правду говоришь, с последней грозы я другим человеком стал. Тот Мишка, что был прежде — он помер там, на шпиле.

Кузьмич вскинул на меня испуганные глаза.

— Как молния в меня ударила, я как будто умер и заново родился. И было мне видение. Не про ангелов, нет. Но будто пелена с глаз спала. Открылось мне, что зло в мир идет. Нечисть всякая, твари невидимые, что из людей жизнь сосут, как та, что на твоей дочери сидела. И открылось мне, как с ними бороться, как защиту от них ставить.

Я видел, как недоверие на его лице сменяется трепетным изумлением. Ведь дочь я его и правда излечил, причем совсем не так, как сделал бы это лекарь — никаких порошков или пилюль…

— Но знание это великое. И чтобы оно в мою дурную башку влезло, все прошлое из нее вышибло. Я потому и спрашивал тебя, какой год да кто правит, что не помню ничего, что до той грозы было. Будто и не жил вовсе. Вот убей меня гром на этом самом месте, если вру!

И, глядя Кузьмичу прямо в глаза, я медленно поднял руку и еще раз широко, истово перекрестился на красный угол избы, где висела потемневшая от времени икона.

— Сила, что во мне — не от Дьявола. Она для защиты от него дана. Божьим промыслом, не иначе.

Широкое лицо Кузьмича побледнело. Для простого и набожного мужика это объяснение было единственным, которое он мог принять. Образ «юродивого», «божьего человека», которому после удара молнии открылась истина, ему понятен и близок. Теперь он смотрел на меня уже по-другому — не просто со страхом, а и с благоговением.

— Вот оно что, Михаил… — прошептал он, тоже перекрестившись. — Прости меня, дурака старого, за мысли худые!

— Ничего, брось передо мной каяться. Перед Богом каяться надо. Чего по делу–то скажешь?

Теперь, когда доверие было восстановлено, он охотно поделился новыми сведениями.

— Безделушки твои… в деревне не продашь. Народ тут темный, испугается. Да и денег нет. Тебе в город надобно, в уездный центр. В Кунгур то бишь. Там и дворяне живут, и купцы побогаче. Они на всякие диковинки падки. Особенно если оберег от порчи да сглаза. У них там свои дела, свои интриги, и сглаза они боятся пуще огня. Вот им и неси свой товар!

— Понял. Ну, в город-так в город. Дай-ка пока поснедать, а завтра я еще в лес схожу, добуду кое-чего, найдется нож да веревка? И кстати, что там по нашему уговору? Кто-то мне кров обещал, — с намеком покосился я в сторону сеновала, который ну никак не подходил в моем представлении на это понятие.