— Я не считаю себя виновным, капитан. И никуда с вами не пойду.

— Это бунт! — от непонимания спокойствия парня взвизгнул Зарубин.

— Нет, — покачал головой Молниев, и усмешка его стала зловещей. — Это предупреждение. А вот при попытке применить силу…

В этот момент из его пустых рук, с тихим, сухим треском, на землю стекли два извивающихся кнута из чистой, ослепительной молнии. Они извивались у его ног, как живые змеи, толщиной в палец, и шипели, озаряя двор призрачным синим светом. Закаленные в боях солдаты, видевшие и не такое, в ужасе отшатнулись. Строй смешался. У самого Зарубина холодный пот потек по спине. Но преклониться перед этим мальчишкой? Простым мужиком? Никогда!

— Не отступать! — яростно заорал Зарубин, выхватывая саблю. — Фузеи к бою! Заряжай! Пли по колдуну!

Преодолевая ужас, солдаты начали неловко открывать свои подсумки, доставать бумажные патроны, готовясь заряжать оружие. И в этот момент колдун действовал.

Один из кнутов в его руке погас. Освободившейся ладонью он небрежно полез в карман штанов и достал щепотку чего-то похожего на сухой мох. Легким движением он бросил этот мох в их сторону.

Взрыв. Не было огня, но была вспышка — слепящая, белая, как тысяча солнц. И грохот. Оглушительный удар, от которого заложило уши, и подогнулись колени. Зарубин на несколько секунд ослеп и оглох, мир превратился в белый шум.

Когда зрение начало возвращаться, первое, что он увидел, был тонкий, едкий дымок, который вился из открытых подсумков его солдат. А затем раздался панический крик одного из них.

Раздалась серия глухих, быстрых хлопков, будто взорвалось несколько десятков шутих разом. Порох в подсумках и бумажных патронах воспламенился.

Из сумок на поясах солдат вырвались короткие, яростные языки пламени. Бумажные гильзы в руках вспыхнули, как факелы, опаляя пальцы и лица. Двор наполнился криками боли и ужаса, запахом жженой кожи, волос и едким, густым пороховым дымом.

Строй окончательно рассыпался. Солдаты, объятые паникой, бросали свои бесполезные фузеи. Кто-то катался по земле, пытаясь сбить огонь с тлеющего мундира, кто-то, безумно визжа, бежал прочь, размахивая обожженными руками. Лошадь под Зарубиным, обезумев от грохота и запаха дыма, встала на дыбы, едва не сбросив седока.

Последний огненный кнут в руке Молниева погас. Тот лениво махнул им рукой, будто отгоняя назойливую мошкару.

— Уходите. Вам меня не взять.

Только далеко за околицей, у самого въезда в деревню, растерянным унтер-офицерам, орудуя кулаками и площадной бранью, удалось наконец собрать и кое-как построить то, что еще недавно было ротой Кунгурского гарнизонного батальона. Картина оказалась удручающей. Люди были живы, но почти половина отряда получила ожоги — кто рук, кто лица. Почти на каждом мундире чернели прожженные дыры от вспыхнувших подсумков. А один молодой солдат, нескладеха из новобранцев, сидел на земле, баюкая свою правую руку, замотанную грязной тряпкой, и тихо выл — он как раз подносил бумажный патрон к стволу фузеи, когда тот вспыхнул, оторвав ему два пальца.