Когда он заговорил, в его обычно густом, громоподобном голосе не было прежнего огня. Не зазвучало и ярости Германа, паники Ирецкой или солдатской прямоты Бражникова. Только холод.

– Довольно.

Одно слово. Оно рассекло воздух, заставляя всех умолкнуть.

Князь устремил на сына пустой взгляд.

– Ты опозорил наше имя, Георгий, – так же холодно продолжил он. – Сначала воровством и порочными связями, в которые ввязался по своей глупости и жадности. Потом – бегством и трусостью. Теперь – этим цирком. Ты обманул доверие не только моё, но и безвинной сестры. Сделал из её праздника повод для своей грязной мелкой мести мне. – Следующая его фраза прозвучала жёстче: – Ты запятнал свои руки кровью человека. И теперь не смыть её.

Жорж попытался что-то сказать, выпрямиться, но князь одним взглядом пригвоздил его к месту.

– Ты… – Голос старшего Голицына дрогнул впервые, но вовсе не от слёз, а от невыразимого отвращения. – Ты ещё смеешь оскорблять девушку, которая помешала твоему абсурдному плану?

– Я по чести… – Жорж безуспешно дёрнулся в руках бдительных конюхов.

– Чести?! – взревел Голицын, багровея. Белки его глаз налились кровью. – У тебя её не осталось!

Князь умолк. Казалось, этот финальный всплеск забрал его последние силы. Когда же он заговорил снова, в его тоне не было даже презрения.

– Ты мне больше не сын. Не по завещанию или прихоти. Любую бумажку можно переписать. Но этих слов я назад не возьму: с сегодняшнего дня у меня один ребёнок. А ты… ты просто пятно. Чёрное, жирное пятно на памяти о твоей матери. И слава богу, – его голос сорвался на хрип, – слава богу, она не дожила до этого дня. Её бы это убило.

Он отвернулся.

Жорж Голицын остался в абсолютной изоляции прозвучавшего приговора. Его маска высокомерного презрения треснула, обнажив то, что скрывалось за ней всё это время: мелкое, испуганное, затравленное нутро человека, проигравшего всё, включая самого себя.

– Да! – сипло выкрикнул он. – Да, я вернулся! Чтобы забрать своё! То, что ты у меня отобрал, отец! Моё наследство! Моё имя! Моё место в этом доме!

Жорж попытался ударить себя в грудь рукой. Ему даже удалось высвободиться достаточно, чтобы замахнуться, но тут вмешался Яков. Он оказался быстрее и проворнее. Настолько, что перехватил его запястье твёрдой хваткой. Апраксин посмотрел на младшего Голицына с молчаливым предостережением, и тот добавил тише, будто говоря именно ему, чужому человеку, которого видел первый и последний раз в жизни:

– И чтобы увидеть Венеру…

Он умолк, глотая воздух, и на мгновение на лице отобразилось что-то очень похожее на неподдельную боль.