Он огляделся, дико сверкая глазами. Его взгляд упал на пуговицу, лежащую на столе.

– Пальто? – кривя губы, фыркнул он. – Да у меня такое же! Он мне его сам подарил. Помнишь, отец, перед моим отъездом в Париж? А новые пуговицы к нему пришили уже в Школе, чтобы на форму хоть как-то походило, потому что я, упрямый, желал именно отцовский подарок носить! И в доме меня увидели в пальто по случайности, я вовсе не собирался притворяться никакой «тенью отца». Думаете, я был так одинок в своих стремлениях вернуться? – Жорж горько усмехнулся и стрельнул взглядом в мадам Делакроа. – Только вдумайтесь: большинство слуг о моём возвращении знали и ждали его с нетерпением! Для них-то я был ласковым господином. Не то что мой папенька. Фёдор, конечно, ворчал, старый дурень. – Он посмотрел на пожилого конюха, который всё это время лишь качал головой и беззвучно шевелил губами. – Но Анфису спросите: ей моё возвращение пришлось кстати. Меня она с детства любила и знала, что мадам вылетит из усадьбы сразу, как я укреплюсь в своих правах.

Все обернулись к двери, но экономки там не было. Когда именно она успела ускользнуть, никто и не заметил.

– Конечно, – Жорж со свистом выдохнул.

Слова иссякли. От былой надменности не осталось и следа. Перед ними стоял измождённый, испачканный в грязи и собственной лжи человек, дрожащий от нервной лихорадки.

Его сбивчивый, яростный поток оправданий остался без немедленного ответа. Варя не услышала в нём ни слова искреннего раскаяния, лишь попытки переложить вину: на отца – за жестокость, на Аглаю – за фанатизм, на Варю – за излишнее усердие.

Но в этом хаотичном признании Воронцова услышала неоспоримые факты, подтверждавшие каждое слово обвинения. Тайное возвращение. Сговор с Аглаей. План мистификации для шантажа. Яд. Ссора у пруда. Инсценировка несчастного случая. Уничтожение писем.

Жорж, вероятно, сам того не желая, выложил всю схему, даже если не рассказывал всей правды. Он не убивал Аглаю предумышленно, в этом, возможно, заключалась его трагедия. Но в слепой жажде вернуть «своё» он запустил цепочку событий, которые уничтожили всё, включая дорогую ему Аглаю. Оправдания звучали ничтожно.

Князь, казалось, не услышал последнего монолога сына.

– Тебе нельзя верить. – Старший Голицын нахмурился. – Ты лгал всегда. Мне. Сестре. Этой несчастной девушке, которой внушил свой бред о великой любви. Ты – ложь в шкуре человека, Георгий.

Михаил Александрович пошатнулся. В ответ на это движение среагировали два человека: Алексей Константинович и, как ни странно, Бражников.