Ветер, поднятый движением поезда, яростно трепал его тёмные, непокорные кудри и полы пальто. Он стоял, неподвижный, как памятник собственной тоске, удаляясь от неё с каждым ударом сердца.

Варя застыла. Она не звала, не бежала больше. Она просто стояла, пытаясь запечатлеть в памяти каждую чёрточку этого лица – резкую линию скулы, тень ресниц, ямочку на подбородке, которую она словно никогда прежде не видела. Её волосы, выбившиеся из-под капора, разметались по плечам. Редкие снежинки, падавшие с неба, касались пылающих щёк и таяли, смешиваясь со слезами. Солёные капли текли по лицу беззвучно, смывая стыд, отчаяние и последние крохи надежды.

Он резко отнял руку со шляпой и взмахнул ей так, словно выпустил на волю птицу. Будто отпустил… её саму.

Яков по-прежнему улыбался ей, но его фигура всё стремительнее удалялась, становилась всё меньше. Из живого человека он превращался в силуэт на фоне грязного кирпича депо. Потом силуэт расплылся. Осталась лишь тёмная точка на подножке уходящего вагона. И наконец – только тусклый красный огонёк заднего фонаря, мерцающий в серой пелене ноябрьского дня.

И вот тогда, в эту самую секунду полной, окончательной тишины в её душе, пришло прозрение.

Он не просто человек, который ей дорог. Он – её самая опасная тайна. Слабое место. А в высшем свете слабостей не прощают. В последнем она уже успела убедиться неоднократно.

Мысль о том, что где-то там, за границами и Альпами, он будет жить, дышать, улыбаться – без неё, – причиняла такую физическую муку, что Воронцова схватилась рукой за воротник своего пальто. Это чувство было сильнее разума. Сильнее долга. Сильнее всех правил мира, в который она попала.

Варя не знала, сколько простояла так, вглядываясь в пустоту, где только что исчез красный огонёк. В ушах всё ещё гудел грохот ушедшего поезда, смешанный с биением её собственного сердца. Всё тело дрожало от напряжения и ледяного ветра, гулявшего по перрону. Мимо сновали люди. Кажется, на неё даже косились, но Варе было всё равно.

Ирецкая подошла и остановилась рядом. Плечом коснулась её плеча.

– Ну и день выдался, Варвара Николаевна, – чуть запыхавшись от собственной спешки, сказала она. – А ведь ещё только полдень.

Варя медленно обернулась. Марья Андреевна стояла, чуть наклонив голову. Её лицо было бледно, на щеках горели красные пятна от мороза и бега, прядь седых волос выбилась из безупречной причёски. Она смотрела на Варю не как классная дама на провинившуюся воспитанницу. Это был взгляд женщины, пережившей собственное потрясение и всё понимающей.