Тоскливую череду однообразных вежливых бесед разорвал внезапный, нарастающий снаружи гомон – крики дворни, фырканье лошадей, звон бубенцов и отчётливый скрип полозьев по снегу. Как по команде, общество устремилось к высоким окнам, выходившим на парадный круг перед домом.

Двор, ещё недавно белый и безмолвный, теперь кипел. К крыльцу, взметая облака алмазной пыли, подкатили низкие, прочные сани, обитые тёмной кожей. Запряжены они были не измученными почтовыми клячами, а парой коренастых, лохматых битюгов, от которых в морозный воздух валил густой пар. В санях, закутанные в дорогие меха, сидели двое мужчин. Правил санями вовсе не кучер, а самый молодой из них. И, судя по разрумянившимся щекам и широкой улыбке, он находил это занятие весьма увлекательным.

– Да это же Борис! Обухов с сыном приехал! – раскатистый голос князя Голицына возвратился к тому радостному восторгу, какой демонстрировал вчера. Он первым выскочил на крыльцо, не обращая внимания на холод. – Голубчик! Да ты просто гений практической мысли! Чуть снег – и на полозья! А я-то ломал голову, как вы доберётесь!

Суета обрела новый, оживлённый ритм. Из саней тяжело, но бодро выкатился седой мужчина с лицом добродушного сатира и пышными, ухоженными генеральскими усами – граф Борис Иванович Обухов. Его тёплые, молодые, глаза, несмотря на усталость и землистый оттенок кожи, сразу же отыскали хозяина.

– Михаил Александрович, неужели думал, я пропущу именины твоей дочери? – засмеялся он, заключая Голицына в объятия, от которых тот слегка крякнул. – Эх, пока ты тут в тепле нежился, мы с Германом настоящую экспедицию снарядили! Вчера поздно из столицы выехали и через час за городом встали. Благо недалеко от моего брата. Переночевали у него, а утром взяли коней и сани! По-русски!

За спиной Обухова легко спрыгнул на утоптанный снег его сын.

Герман Борисович отряхнул ледяную пыль с плеч своей дохи и стянул с головы меховую шапку. Прямые светлые волосы, зачёсанные на безукоризненный боковой пробор, даже после дорожной встряски лежали идеально. Холодный воздух зарумянил его щёки, но не смягчил чётких черт лица без намёка на щетину. Лишь маленькая родинка у виска нарушала эту строгую симметрию. Его взгляд, тёмно-серый с пронзительной зеленцой, скользнул по собравшимся на крыльце – мимо сурового Бражникова, кислого Дашкова – дальше к окнам, к которым приникли сейчас все, включая смолянок. Будто наткнувшись на магнит, его взор остановился на Воронцовой. Радостная искра узнавания вспыхнула в его глазах, мгновенно сменив лёгкую усталость на живой, заинтересованный блеск.