Говорить при Германе о записной книжке не хотелось, чтобы не ставить его в курс дела с историей про поручение государственной важности, но Варя очень надеялась, что Яков её понял.

Оба мужчины молчали, оценивая друг друга. Союз, скреплённый не доверием, а очевидной ревностью, соперничеством и обоюдным нежеланием уступить друг другу контроль над ситуацией – и над ней, – казался Воронцовой худшей авантюрой. Варя отлично понимала, что поступает низко, однако остро нуждалась в поддержке обоих. Или хотя бы одного из них.

Отчего-то она была почти уверена, что Яков откажет, сославшись на то, что поручение Эскиса для него важнее.

– Хорошо, – наконец коротко бросил Герман. – Не могу оставить вас одну, Варвара Николаевна. Будьте спокойны, я не подведу. Начну с полковника. Он слишком прямолинеен, чтобы хорошо лгать.

Апраксин досадливо цыкнул и взъерошил волосы пятернёй.

– Ладно, – наконец глухо проворчал он. – Узнаю, что смогу.

Яков развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился.

Герман проводил его взглядом, а потом обернулся к Варе.

– Интересный субъект. Надеюсь, вы понимаете, с кем связались?

– Лучше, чем вам кажется, – тихо ответила Варя, глядя на дверь. – И сейчас он на нашей стороне. Это главное. Оказывайте доверие лишь тем, кто имеет мужество при случае вам поперечить[22] . – Она устало вздохнула и помассировала виски. – Нам нужно торопиться. Ступайте, Герман Борисович. И спасибо вам. А мне нужно, – она рассеянно повернулась к книгам, – взять что-нибудь почитать для Венеры Михайловны. Она любит стихи.

– Возьмите томик Баратынского. Его элегии меланхоличны, но в них есть сила. Или, может, Пушкина? Он слишком страстен для нынешнего настроения, но способен отвлечь. Да и классика бессмертна.

Герман вдруг сделал шаг вперёд, сократив расстояние, которое Варя старалась сохранять.

– Варвара Николаевна, – в его уверенном голосе появилась непривычная, чуть срывающаяся нота. – Я вижу по вашим глазам: вы уже строите опасные планы. Позвольте тем, у кого больше прав и возможностей, взять на себя этот груз.

Он протянул руку, желая коснуться её пальцев, но остановился в сантиметре.

– История с гаданием и убийством – не детская игра в жмурки. Кто-то здесь играет без правил. И я… – он запнулся, впервые подбирая слова с видимым усилием, – я не могу допустить мысли, что ваша отвага обернётся для вас бедой.

Его ухаживания, всегда такие галантные и чуть насмешливые, вдруг сбросили светский лоск, обнажив искреннюю тревогу. Последнее прозвучало серьёзнее, чем любая изящная фраза. От этого становилось не по себе.