Но более всего Воронцову занимал князь Дашков. Он являл собой воплощённый громоотвод всеобщего раздражения. Опираясь на тяжёлую трость с серебряным набалдашником, он медленно прохаживался по периметру зала. Кажется, общество князя Голицына и его друзей Дашкова лишь раздражало, поэтому он и не стремился к ним присоединиться. Зато с огромной охотой бросал колкие, нарочито разборчивые реплики. Варя была уверена: если бы жёлчный Дашков умел брызгать ядом, то наверняка бы с радостью отравил половину присутствующих.

– Пф-ф! Нынче и именины не в радость, – проворчал он, проходя мимо группы соседей, разговаривавших с Анфисой. – Шумят, как на ярмарке. Ни благородной тишины, ни достойных бесед. Одно падение нравов.

Его налитый кровью взгляд упал на кружащуюся пару – Германа и Варю. Он приостановился, и тонкие бледные губы растянулись в нечто, напоминающее язвительную улыбку.

– А молодой Обухов, я смотрю, нашёл себе недурное развлечение. Хоть кто-то пытается поддержать дух праздника. – И, бросив этот словесный камень, он поплёлся дальше.

Варя почувствовала, как щёки заливает краска.

Рука Германа на мгновение чуть сильнее сжала её талию – не из фамильярности, но в импульсивном жесте защиты.

– Не обращайте внимания, – сквозь зубы процедил он, и в его голосе впервые за вечер прозвучало настоящее раздражение. – Он только тем и живёт, что отравляет воздух там, где ему самому не дано быть счастливым.

Но Варя сделала собственный вывод: праздничный зал напоминал ей пороховую бочку. Требовалась лишь крохотная искра, чтобы прозвучал взрыв.

Музыка ненадолго смолкла. Скрипач и виолончелист тихо переговаривались, перелистывая ноты, а пианист, воспользовавшись моментом, достал платок и украдкой промокнул лоб. В зале наступило одно из тех неловких затиший, когда гости, внезапно лишённые ритма, не знали, куда девать руки и взгляды.

Герман предложил Варе локоть и отвёл её в сторону, будто в ожидании следующего танца. Но их разговор снова пришлось отложить.

Именно в эту паузу полковник Бражников, попрежнему стоявший у камина рядом с Голицыным и Обуховым, отмахнулся от лакея, который попытался подать ему бокал игристого на серебряном подносе.

– Да не пью я эту шипучку, – проворчал он, приглаживая седые, жёсткие усы. – Настоящий мужчина после такого икоты на весь вечер наглотается. Может, по коньячку лучше, граф? – обратился он к Борису Ивановичу.

Старший Обухов, чьё добродушное лицо сегодня тоже казалось несколько усталым и напряжённым после трудной утренней дороги в санях, с лёгкой улыбкой кивнул.