Это был её шанс.

Варя присела, будто расправляя подол платья. Её движения были плавными, естественными. Пальцы коснулись холодных половиц, скользнули под стол, сжали шершавый край бумаги. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в висках, но рука не дрогнула. В следующее мгновение она была уже на ногах, пряча смятый лист в сжатой ладони.

– Приятного вечера, – бросила Воронцова в дверях, не оглядываясь.

Она выскользнула в тёмный коридор. Колени дрожали, а ноги едва слушались.

Варя прислонилась к прохладной стене, судорожно сглотнув комок в горле. В кухоньке снова послышалось торопливое шуршание.

Нельзя было оставаться здесь. И всё же она медлила. Зажав в руке драгоценную улику, Воронцова прошла чуть дальше и остановилась у маленького квадратного окошка рядом с дверью чёрного хода. Оно выходило во внутренний двор. Скудный свет и белёсое сияние от снега создавали призрачное, едва достаточное для чтения освещение.

Дрожащими пальцами Варя развернула листок. Оглянулась, боясь быть пойманной, но никто не преследовал её и не пытался отнять находку.

Бумага была отменного качества: плотная, с едва заметным водяным знаком в виде переплетённых вензелей. На обрывке сохранился лишь кусочек записи, но шрифт оказался чёткий, каллиграфический. Совсем как изысканно-безличный почерк какой-нибудь канцелярской конторы. Не целый лист, к сожалению. Только его часть. Верх с адресатом и датой отсутствовал, равно как и низ с подписью.

Варя прищурилась и поднесла бумагу ближе к глазам, силясь не упустить ничего.

«…при наличии заверенного завещания, прямо указывающего на Ваше исключение из числа наследников, оформление опекунства над несовершеннолетней будет сопряжено с определёнными процессуальными затруднениями. Рекомендуем добиться от отца ясности в данном вопросе или предоставить иные, предусмотренные законом основания для установления опеки…»

Воздух вырвался из её лёгких коротким беззвучным выдохом. Тьма вокруг внезапно стала гуще, а тишина – оглушительней.

Варя перечла строчки ещё раз, чтобы убедиться, что в её руки попало не простое личное письмо. Это был юридический ответ на чей-то конкретный, отчаянный запрос. Кто-то обращался к адвокату, пытаясь выяснить, как можно оформить опекунство. И делал он это в условиях, когда завещание отца, судя по всему, его исключало.

Варя задохнулась от нахлынувших подозрений.

Жорж?!

Если так, то он не просто тосковал в Париже и писал нежные письма. Георгий Михайлович Голицын вёл незримую и методичную юридическую войну, пытаясь вернуть себе то, что считал своим по праву: положение наследника, контроль над состоянием, власть над судьбой сестры. Аглая, с её гаданием и смертью, финансовые тени отца – всё это являло собой театр ужасов, чтобы скрыть куда более прозаичную и жестокую борьбу за наследство.