Помещение оказалось крошечной кухонькой для прислуги. Вместо изразцовой печи в углу стояла почерневшая от копоти чугунная печь-плита с открытой топкой. Стены были выкрашены зелёной краской, которая сильно выцвела и кое-где отслаивалась пузырями. Старенький буфет был набит видавшей виды посудой. Вдоль стен протянулись обычные лавки. На единственном грубом столе стояла керосиновая лампа. Её пламя, замутнённое чёрным нагаром, отбрасывало на стены гигантские, неверные тени.

В мерцающем круге света от печи спиной к двери стоял мужчина. Он был в простой серой холщовой рубахе навыпуск, широкие плечи напряжённо двигались под грубой тканью. Он возился у открытой печки. Варя не видела, что именно мужчина сжигал, но по шелесту догадалась, что в огонь он бросал бумагу. Каждый раз, когда новая порция топлива касалась огня, силуэт мужчины на мгновение озарялся жёлто-оранжевым отсветом.

Ритм его движений заставил Воронцову замереть на пороге. Что-то близкое к отчаянию сквозило в его резких, торопливых жестах.

Её туфелька скрипнула о половицу. Звук был ничтожным, но всё равно мгновенно привлёк внимание.

Мужчина обернулся, и пламя, словно почуяв движение, рванулось из печи, ярко осветив его профиль.

Варя увидела всклокоченную, пепельную бороду, скрывавшую нижнюю часть лица, и резко очерченную, бледную скулу. Тёмные, глубоко посаженные глаза расширились от испуга.

В мужчине Воронцова узнала того самого «лакея», которого она заметила днём во дворе, когда тот спорил со старым Фёдором. Но теперь, вблизи, его облик казался чуждым окружающей обстановке. В осанке, в этом резком повороте головы было что-то, что не вязалось с холщовой рубахой и копотью на пальцах.

Он выпрямился, инстинктивно заслоняя собой печку, и его взгляд впился в незваную гостью. В крошечной комнате повисло напряжённое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием огня в печи.

Мужчина заговорил первым. Его голос заставил Варю похолодеть. Он звучал низко, ровно и с безупречной вежливостью, как у человека, привыкшего к чётким формулировкам.

– Вам что-нибудь угодно, барышня? Вы, полагаю, заблудились?

Фраза была проста, но произнесена была так, что на мгновение Варя забыла, где находится. Этот голос не имел ничего общего ни с покорными интонациями домашних слуг, ни с грубоватой, но добродушной речью дворни. В нём слышалась воспитанность, сдержанность и даже отзвук привычки отдавать распоряжения.

Но почти сразу же, будто спохватившись, мужчина сгорбился, визуально потеряв в росте. Его голос нарочито грубо опустился на полтона, став натужно-простонародным: