Чурбак разлетелся, выбросив вперёд конус огня и свинца. Татарин с верёвкой рядом с ним исчез — его просто не стало, будто корова языком слизнула. И ещё двое или трое рядом с ним — тоже.

По всей стене загремели взрывы. Один, другой, десятый. Дым смешался с пороховым дымом, и в этом аду невозможно было ничего разглядеть. Только крики, только грохот, только запах гари и крови.

Я схватил пищаль, прицелился в мелькнувшую внизу тень, выстрелил. Попал или нет — не знаю. Тут же рядом загрохотала ещё одна мина, и меня обдало горячей волной.

Кто-то всё-таки забрался на стену. Высокий татарин в кожаных доспехах, с кривой саблей. Он рубанул ближайшего казака, но тот успел подставить свой клинок. Железо лязгнуло, затем второй казак ударил татарина в бок, и тот покатился вниз, оставив на брёвнах кровавый след.

Ещё один. И ещё. Они лезли, как муравьи, забрасывая крючья с верёвками, цепляясь за выступы. Казаки рубили верёвки, стреляли в упор из пищалей. Кто-то уже дрался врукопашную, и непонятно было, где свои, где чужие.

А потом на северной башне рявкнула пушка. Картечь ударила вдоль стены, сметая атакующих. Орудие развернули — рискованно, могли задеть своих — и выстрелили ещё раз. Точно так же, вдоль стен, начали бить и другие пушки.

Атака захлебнулась. Раздался звук татарских рожков.

Враги побежали. Не отступили организованно, а именно побежали, бросая оружие, перепрыгивая через трупы, исчезая в редеющем дыму. Минуту назад здесь кипел ад, а теперь под стенами осталась только тишина, стоны раненых и запах смерти.

Дым рассеивался, и я видел, как татарское войско откатывается назад, к своим коням. И там, где они стояли раньше, остались брошенные пушки. Три или четыре штуки, накренившиеся, с убитой прислугой вокруг.

Мы победили.

Я сполз вдоль стены и сел прямо на окровавленный настил.

Мещеряк подошёл, присел рядом.

— Жив?

— Жив.

— Молодец. С пушками хорошо придумал. И с бомбами деревянными.

Я кивнул. Говорить не хотелось. Хотелось просто сидеть и дышать. Дышать — это хорошо. Это значит, что ты ещё жив.

Казаки вокруг переговаривались, перевязывали раненых, считали убитых. Наших полегло четверо, ещё семнадцать были ранены, но большинство — легко, щепками. Татар под стенами осталось куда больше. Не одна сотня.

Солнце поднялось выше, и утренний холод отступил. Пахло дымом, кровью и порохом. Обычные запахи войны. Я к ним уже привык.

— Матвей — сказал молодой казак, подбегая, — Уходят! Совсем уходят!

Мещеряк встал, подошёл к бойнице. Долго смотрел. Потом повернулся к нам и усмехнулся:

— Уходят. Пушки бросили. Своих бросили. Некогда ему, видать, Маметкулу. Торопится.