Ермак поднялся. Медленно, тяжело, как поднимается человек, готовый к драке.
— Вон отсюда, — сказал он негромко.
— Что? — Вяхирев моргнул.
— Я сказал — вон. Убирайся. И радуйся, что я тебя не повесил.
— Атаман, ты подумай…
— Я уже подумал. — Ермак шагнул к нему, и Вяхирев невольно отшатнулся. — За что я должен отдавать половину Строгановым? За то, что они нас сюда бросили? За то, что мы здесь кровью умывались, пока они в тепле сидели? Они и пальцем не шевельнули, чтобы помочь! А теперь явились требовать?
— Ермак Тимофеевич, это неразумно…
— А с царским ясаком, — продолжал Ермак, не слушая, — я сам разберусь. Без тех, кто половину его по дороге сворует. Я знаю вашу породу, Строгановских прихлебателей. Вы своего не упустите.
— Ты пожалеешь об этом, атаман!
— Вон! — рявкнул Ермак.
Мещеряк схватил Вяхирева за шиворот и поволок к двери. Тот пытался вырваться, выкрикивал что-то про царский гнев и неминуемую расплату, но его никто не слушал. Затем приказчик полетел с крыльца в весеннюю грязь.
Он поднялся, отряхивая дорогой кафтан, лицо его пылало яростью.
— Пожалеешь, атаман! — закричал он, отступая к лодкам. — Строгановы этого не забудут! И царь узнает, как ты с государевыми людьми обращаешься!
— Убирайся, пока цел! — крикнул Мещеряк.
Вяхирев и его люди погрузились в лодки. Вёсла ударили по воде, и суда начали отходить от берега. Приказчик стоял на носу, оборотившись к крепости, и грозил кулаком.
— Вернёмся! — доносился его голос.
Мы стояли на берегу, глядя, как лодки удаляются вверх по течению. Затем Ермак повернулся и медленно побрёл обратно к воротам.
— Пришла беда, откуда не ждали, — сказал он.
Я шёл рядом с ним, и мне нечего было возразить. Мы столько сил потратили на татар, столько крови пролили, столько людей похоронили. А теперь оказалось, что враги могут прийти и со своей стороны. И эти враги, пожалуй, опаснее остальных.
Глава 19
Гонец прибыл в Бухару на исходе зимнего дня, когда над минаретами Калян догорал холодный закат. Стражники у ворот дворца пропустили его без задержки — по лицу всадника, по загнанной лошади (он сменил трёх за путь от Иртыша) было ясно, что промедление невозможно.
Абдулла-хан принял гонца в малом зале для аудиенций. Эмир сидел на возвышении, устланном текинскими коврами, перебирая янтарные чётки. По правую руку от него находился визирь Кулбаба-кукельташ, по левую — начальник артиллерии, присланный из Стамбула турок Мехмед-ага.
Гонец пал ниц и заговорил, не поднимая головы.
Известия были скверными.
Кутугай-мирза, на которого эмир возлагал немалые надежды, потерпел сокрушительное поражение. Казаки атаковали его главный стан зимой, в самое неожиданное время. Подкрались незамеченными — никто из дозорных не поднял тревоги. Первым знаком беды стал грохот пушечной пальбы. А до него татарский стан мирно спал.