Я посмотрел на Семена и, встретившись с ним взглядом, кивнул.

— Ты лучше бате расскажи, что ты в постоялом дворе сегодня делала? — как бы между прочим сказал Семен.

Отец, который сидел, облокотившись о стол, и пытался восстановить сбившееся дыхание и скачущее сердце, бросил на сына угрюмый взгляд.

Фекла же, пребывая все в том же приподнятом настроении, принялась говорить:

— Павлик — душа моя, там живет. К нему каждый день и бегаю. Не могу без него прожить ни дня. Так и тянет меня к нему.

Кузьма уставился на нее ошарашенным взглядом, а женщина будто ничего не замечала и продолжала топить саму себя.

— Я ведь с Павликом уже третий год как живу. Жалко, что на ночь приходится домой возвращаться, а то бы вообще из его комнаты не выходила. Как вспомню о нем, так сердечко и тает. Люблю его больше жизни.

Мужчина не мог поверить своим ушам, а Семен с облегчением выдохнул и, подмигнув мне, продолжил:

— Куда из дома деньги и украшения пропали?

— Павлику отнесла. Он у меня на карточные игры очень падок. То одному проиграется в пух и прах, то другому. Вот и приходится его выручать. Ни копейки себе не оставляю, все Павлуше несу. Он ведь у меня такой умелый, такой головастый, а на работу не берут. Завидуют, наверное. Да и как не завидовать, когда такой красавец.

— Зачем про меня бате врала?

— Так ведь мешаешь ты мне. Не хочу наследство с тобой делить.

— Какое наследство? — вступил я в разговор. — Кузьма — сильный, здоровый мужчина. Ему еще жить и жить.

— Да как же жить, если Павлуша хотел его колуном по голове ударить и под копыта лошади подложить, чтобы все подумали, будто лошадь его лягнула.

В это время действие руны начало проходить. Фекла нахмурила брови, потерла виски и, встретившись с взглядом с Кузьмой, испуганно вскрикнула.

— Павлуша, говоришь? — грозно прорычал мужчина, испепеляя ее взглядом, полным ненависти и презрения.

— Ой, пошутила я. Все-все неправда. Никакого Павлушу не знаю, в постоялый двор не хожу, — скороговоркой проговорила она, вскочила на ноги и попятилась к двери.

— Лучше убирайся по-хорошему, пока не придушил, — сквозь зубы процедил Кузьма и поднялся со своего места.

Фекла испуганно взвизгнула и бросилась на улицу. Когда послышался скрип калитки и звук быстро удаляющихся шагов, Кузьма рухнул на лавку и обхватил лицо руками.

Мне было жаль его, ведь так тяжело разочаровываться в близком человеке. Но другого выхода не было. Уж лучше горькая истина, чем ласковая ложь.

— Оставайся здесь, — шепнул я Семену. — Отца сейчас лучше не оставлять одного.

Тот кивнул.

Я с трудом поднялся из-за стола и поплелся к выходу. Руки и ноги будто налились свинцом.