Я вернулся в экипаж.

— В церковь, — сказал я кучеру, указывая на купола ближайшего села. — К отцу Василию.

Это была часть плана, который мы разработали с Иваном Дмитриевичем еще в Москве. Технический прогресс в крестьянской стране — это всегда риск бунта. «Антихристова проволока», «дьявольские машины» — я прекрасно понимал, что суеверия могут перерезать мои линии быстрее, чем французские диверсанты. Поэтому мы решили действовать не кнутом, а словом.

Церковь была старой, деревянной, но ограда вокруг нее сияла свежей краской. Отец Василий, местный священник, плотный мужчина с умными, проницательными глазами, встретил меня на паперти.

— Ждал вас, Егор Андреевич, — прогудел он басом, благословляя меня. — Письмо от владыки получил. Все исполняем.

— И как народ? — спросил я, перекрестившись, когда мы вошли в прохладный полумрак храма. — Не ропщет на новшества?

— Поначалу боялись, — честно признался священник. — Бабы шептались, что проволока эта тучи разгоняет, дожди отводит, урожай сушит. Пришлось, — он усмехнулся в бороду, — провести разъяснительную беседу. После литургии.

— И что вы им сказали?

— Сказал, что это не просто проволока. Сказал, что это — нерв Державы. «Вот вы, — говорю, — молитесь, чтобы Бог Россию берег. А как Он ее сбережет, если царь не будет знать, где беда приключилась? Эта нить, — говорю, — связывает Государя с каждым солдатом, с каждым из вас. Оборвешь ее — и враг придет в твой дом, жену обидит, хлеб заберет».

Он перекрестился на икону Георгия Победоносца.

— Подействовало, Егор Андреевич. И не только страх. Гордость в них проснулась. На днях мальчишки деревенские поймали какого-то бродягу, что хотел изолятор камнем сбить. Поколотили и к старосте приволокли. «Шпиона, — кричат, — поймали! Он царю слушать мешал!»

Я слушал его и понимал: Иван Дмитриевич, старый лис, был прав. Пропаганда. Или, как он это называл, «духовное окормление».

Империя, которая для мужика раньше заканчивалась околицей его деревни, вдруг стала осязаемой. Она проходила через его огород медной проволокой. И он чувствовал себя ее частью. Частичкой огромного механизма, который готовится к схватке.

— Продолжайте, отче, — сказал я, оставляя щедрое пожертвование на храм. — Скоро война. Лютая война. Нам нужно, чтобы каждый мужик знал: телеграфный столб так же свят, как и пограничный.

— Не извольте беспокоиться. За Веру, Царя и Отечество — это у нас в крови. А теперь еще и за телеграф.

Выйдя из церкви, я увидел небольшую толпу. Люди не расходились, увидев мой экипаж. Но в их взглядах я не нашел привычной угрюмости или страха перед начальством.