Они смотрели на меня с любопытством и… надеждой?

Ко мне шагнула женщина в чистом платке, держа за руку чумазого мальчугана.

— Барин, — поклонилась она в пояс. — Дозволь спросить.

Захар напрягся на козлах, но я сделал жест рукой — спокойно.

— Спрашивай.

— А правда, что сызнова набор будет? На завод, что под Тулой? Мой старший там уже, пишет — грамоте обучили, в мастера выбился. Младшой вот подрастает, — она кивнула на мальчишку. — Тоже смышленый. Возьмете?

— Если голова на плечах есть и руки не крюки — возьмем, — громко ответил я, обращаясь ко всем собравшимся. — Нам сейчас каждый мастер на вес золота. Империи нужны не холопы, а рабочие люди. Строить будем много. И платить будем честно.

По толпе прошел одобрительный гул.

— Спаси вас Христос, Егор Андреевич! — крикнул кто-то из задних рядов. — Дай Бог вам здоровья! Защитники вы наши!

Я сел в экипаж, чувствуя, как к горлу подкатывает странный ком.

Я — защитник? Я «попаданец», который попал сюда и не знал как тут выжить… а сейчас, выходит, что государство спасаю от войны, которая еще не наступила…

Но глядя на этих людей, я вдруг понял одну простую вещь. Для них я перестал быть просто странным барином с причудами. Я стал символом. Символом того, что жизнь может быть другой. Что можно жить не в грязи и безнадеге, а строить что-то великое. Что есть сила, способная защитить их от того страшного, что надвигается с Запада.

Они чувствовали приближение грозы. Они видели, как мимо идут полки, как везут пушки. И они хватались за мои столбы, за мои заводы, как за якорь, который не даст этому миру перевернуться.

— Трогай, Захар, — тихо сказал я.

Мы покатили дальше, к Москве. Вдоль дороги, насколько хватало глаз, тянулась бесконечная нить телеграфа. На столбах сидели птицы. А внизу, на земле, кипела жизнь.

Работа по реквизициям, о которой говорил Каменский, шла полным ходом. Но это не было грабежом. Это была мобилизация. В каждой кузнице, где теперь делали скобы для моих столбов, в каждой ткацкой, где шили плащи для монтёров, люди чувствовали себя причастными к общему делу.

Единство. То самое, которого так не хватало России перед многими войнами. Оно рождалось не в манифестах и не на парадах. Оно рождалось здесь, в запахе стружки, в звоне монет, в уверенности, что завтра будет работа и хлеб.

Я закрыл глаза и задумался.

Берг с его «расовой гигиеной» хотел их уничтожить. Считал биомассой. А эта «биомасса» прямо сейчас, своими мозолистыми руками, ковала броню, о которую сломает зубы лучшая армия Европы.

И я сделаю всё, чтобы эти руки не опустились.