— Привет, родная, — прошептал я, поднимаясь к ней. — Опять я поздно. — Устало улыбнулся я, обнимая её.

Она молча прижалась ко мне. От её волос пахло лавандой и молоком. Я уткнулся носом в её макушку, чувствуя, как напряжение последних дней начинает медленно отступать, растворяясь в этом тепле.

— Ты совсем себя загнал, — тихо сказала она, проводя ладонью по моей щеке, заросшей колючей щетиной. — Сашка сегодня целый день к двери бегал. Всё «папа» да «папа». А папы нет.

Стыд кольнул сердце острее, чем ледяной ветер на просеке. Я действительно стал призраком в собственном доме. Приходил, когда они уже спали, уходил, когда ещё не проснулись.

— Спит уже? Загляну к нему, — сказал я.

— Зайди. Только тихо, он только угомонился. Зубы режутся, капризничает.

В детской горел ночник под колпаком из матового стекла — одно из первых моих изделий. В кроватке сопел мой сын. Александр Егорович Воронцов. Ему было уже почти полтора года. Крепкий, сбитый бутуз, раскинувшийся во сне «звездочкой».

Я осторожно поправил одеяло. Рядом с подушкой, вцепившись в него маленькой пухлой ручонкой, лежал… штангенциркуль. Старый, деревянный, с закругленными краями, который я когда-то принёс с завода и неосмотрительно оставил на столе.

— Он с ним не расстается, — прошептала Машка, вошедшая вслед за мной. — Весь в отца, — улыбнулась она.

Я осторожно коснулся пальцем его щеки. Она была бархатной и теплой. Сашка завозился, чмокнул губами и вдруг, не открывая глаз, пробормотал что-то похожее на «дай».

— Дам, сынок, — беззвучно ответил я. — Я дам тебе такой мир, в котором тебе не нужно будет воевать за каждый шаг прогресса. Мир, где телеграф будет обыденностью, а не чудом. Только дай мне время.

Я стоял над кроваткой, наверное, полчаса, просто глядя на него. Это был мой якорь. Моя главная мотивация. Не Империя, не Наполеон, не амбиции «попаданца». А вот этот маленький человек с деревянным инструментом в обнимку. Ради него стоило грызть землю, вязать узлы на морозе и воевать с невидимым «Инженером».

* * *

Следующие два дня я, наплевав на графики и истерики Николая Фёдорова, провёл дома. Мне нужна была эта пауза. Нужно было вспомнить, ради чего всё это делается.

Утром, когда я спустился к завтраку, Сашка уже был на кухне. Он сидел на полу, окружённый деревянными кубиками — моя личная разработка, идеально отшлифованные. Увидев меня, он замер, неуверенно глядя снизу вверх.

— Папа, — протянул он, и в этом слове была и радость узнавания, и робость от долгой разлуки.

— Иди сюда, разбойник, — я присел на корточки, раскрывая руки.