Сначала на столбы затягивали тяжелый, пропитанный вонючим варевом канат. Он был жестким, непослушным, норовил выскользнуть из замерзших рук, хлестнуть по лицу. Его натягивали струбцинами, крепили к изоляторам мощными скобами, которые кузнецы Савелия Кузьмича ковали день и ночь.

Затем начиналось самое муторное. Монтажники, вися на столбах, подтягивали снизу наш драгоценный медный провод в гуттаперчевой броне и приматывали его к канату просмоленным шпагатом.

Узел. Затянуть. Обрезать концы. Полметра в сторону. Узел. Затянуть.

Тысячи узлов. Десятки тысяч.

Я ездил вдоль линии каждый день, от рассвета до заката. Моя лошадь месила грязь, превращающуюся в ледяную кашу. Я видел лица рабочих — серые от холода, испачканные сажей и дёгтем. Я слышал их ругань — многоэтажную, с душой, в которой доставалось и погоде, и пеньке, и «немцу-изобретателю», и моей матушке.

Но работа шла. Медленно, мучительно, метр за метром, но шла.

На десятой версте от Тулы я остановился возле бригады, которой командовал тот самый молодой Ванька, что возмущался громче всех. Он висел на вершине столба, обхватив его ногами, и вязал очередной узел. Ветер трепал полы его армяка, швырял в лицо мокрый снег.

Я спешился и подошел к столбу.

— Ну как, Иван? — крикнул я снизу. — Держит?

Ванька сплюнул вниз, едва не попав мне на сапог, и зло оскалился:

— А куда ж он денется, барин? Трос этот чертов слона выдержит, не то что провод ваш. Только пальцы не гнутся ни хрена.

Он дернул шпагат зубами, затягивая узел, и добавил уже тише, но так, чтобы я слышал:

— Зато теперь, даже ежели дерево упадет, так оно на тросе повиснет, а жила целая останется. Крепко выходит. На века. Всё как вы говорили будет.

Я улыбнулся, пряча лицо в воротник. Они поняли. Через боль, через мат, через усталость — они поняли суть. Инженерная правда дошла до них через кончики пальцев.

— Молодец, Иван! — крикнул я. — Заканчивай пролет и грейся. Вино хлебное как раз привезли.

Он лишь махнул рукой, не прерывая работы.

* * *

К концу второй недели этого каторжного труда я встретился с Павлом Соболевым на стыке участков. Он руководил стыковкой двух «усиленных» линий.

Мы стояли под готовым пролетом. Над головой, провисая тяжелой, уверенной дугой, висела наша конструкция. Теперь это была не тонкая паутинка, готовая порваться от чиха. Это был толстый, черный кабель, похожий на корабельный такелаж. Ветер гудел в нем низко, басовито, угрожающе, но конструкция даже не шелохнулась.

Павел похлопал рукой по столбу, словно проверяя его на прочность.

— Знаете, Егор Андреевич, — сказал он задумчиво, глядя вверх. — Когда вы приказали это делать, я думал — самодурство. Думал, вы просто перестраховщик.