— Госпожа, выпейте еще немного бульона, — Марта суетилась у кровати, поднося к моим губам чашку. — Вы бледнее призрака. Барон сказал, что вам нужен покой.

— Где он? — мой голос прозвучал глухо, надтреснуто.

— В библиотеке, госпожа. Сказал, что ему нужно записать ход… «процедуры», — Марта запнулась на непривычном слове. — Ганс принес ему вина и свечи. Барон велел не беспокоить его до утра.

Я кивнула, закрывая глаза. «Записать ход процедуры». Мой Прохор. Даже в мире, где вместо компьютеров — пергамент и гусиные перья, он не мог изменить своей привычке заполнять историю болезни сразу после стола. Это был его ритуал, его способ выйти из режима бога и вернуться в человеческое состояние.

Дождавшись, пока Марта решит, что я уснула, и тихо прикроет дверь, я встала. Ноги подкосились, но я упрямо ухватилась за резную стойку кровати. Спать было невозможно. Внутри меня всё еще вибрировало то странное созвучие, которое возникло между нами в операционной. Мы не просто оперировали Филиппа — мы настраивали саму ткань реальности под свой ритм.

Я накинула на плечи тяжелую шаль из темно-синей шерсти и вышла в коридор. Замок пах свечным нагаром и холодным камнем. Тишина здесь была не пустой — она была выжидающей.

Дверь в библиотеку оказалась приоткрыта. Желтый свет свечей лился в коридор узкой полосой. Я толкнула тяжелую створку и замерла.

Прохор сидел за массивным столом, заваленным свитками. Он снял камзол, оставшись в одной льняной рубашке. Ворот был расстегнут, открывая сильную шею. Его волосы были взлохмачены — он всегда ерошил их, когда злился или напряженно думал. Перед ним лежал чистый лист пергамента, но перо застыло в воздухе. Он смотрел в одну точку, на пляшущее пламя свечи.

Я не стала окликать его. Просто вошла и мягко прикрыла за собой дверь. Засов щелкнул с тихим, окончательным звуком.

Он вздрогнул и обернулся. На мгновение в его взгляде мелькнуло то самое стальное, «баронское» выражение, но оно тут же осыпалось, стоило ему увидеть меня.

— Ты не должна была вставать, Клара, — он быстро поднялся, отодвигая кресло. — Я же велел отдыхать. Ты едва на ногах держишься.

— Ты тоже, — ответила я, подходя ближе. — У тебя руки в чернилах, а взгляд такой, будто ты только что вернулся с фронта.

Он горько усмехнулся и опустил глаза на свои ладони.— В этом мире медицина — это и есть фронт. Безводный, грязный и чертовски одинокий.

Он подошел ко мне, и я невольно залюбовалась его новым телом. В Москве Прохор был подтянутым, но довольно худощавым мужчиной. Барон Генри же обладал мощью лесного зверя. Широкие плечи, развитая грудная клетка, в каждом движении — скрытая, пружинистая сила. Это было странное чувство: знать каждую черточку души человека, но смотреть на совершенно незнакомую, пугающе привлекательную мужскую оболочку.