— Прош, я держу его… я чувствую, как он уходит… — Клара положила ладони на грудьСемёна. Её лицо было серым от напряжения.
Я ввел иглу прямо в сердечную мышцу. Резкий толчок поршня. — Давай, Сёма! Дыши,черт тебя дери! Это приказ отца!
Минута тянулась как вечность. Я начал делать непрямой массаж сердца, чувствуя,как хрустят под моими ладонями его ребра. Клара закрыла глаза, её тело началосветиться мягким, пульсирующим золотом. Она буквально вкачивала свою жизнь вего застывшее тело.
Внезапно под моими руками что-то дрогнуло. Сначала — один слабый удар. Потом —второй, более уверенный. Семён судорожно вздохнул, выплевывая ледяную крошку,и открыл глаза. Они были мутными, непонимающими, но живыми.
— Папа?.. — прошептал он, едва шевеля губами. — Почему… так холодно?
Я обнял его, прижимая к себе, не чувствуя, как слезы замерзают на моих щеках. —Потому что ты в Эдельгарде, сынок. Но теперь мы вместе. А значит, скоро станеттепло.
Ганс уже разжег костер под защитой нависающей скалы. Мы перенесли Семёна к огню,укутывая во все плащи, что у нас были. Филипп д’Орсе сидел напротив, глядя напламя.
— Вы вернули его с того света… — тихо сказал маркиз. В его голосе не было яда.Только бесконечная, смертная усталость. — Вы действительно врачи, не так ли?Не из этого мира.
Я посмотрел на него. Впервые за всё время я увидел в нем не паразита, а простоиспуганного старика. — Мы те, кто борется за жизнь, маркиз. До самого конца.
— Тогда… — Филипп закрыл глаза. — Везите меня в свой Штальград. Я хочу умереть вместе, где смерть боится входить в двери.
Я кивнул Гансу. Пора было уходить.
Мы сидели у костра — хирург, парапсихолог, инженер и старый интриган. Четыретени на снегу. Над нами догорал монастырь, а впереди лежала долгая дорогадомой. Я держал Клару за руку, она прижималась к плечу сына.
Мы украли Томаса у бога и у инквизиции. Но я знал, что Доминик не поверил доконца. Охота только начиналась. Но теперь у нас была сила, которой не былони у одного ордена в мире.
Мы были семьей. И у нас было одно сердце на троих.
Утром, когда мы собирались в путь, Семён подозвал меня и показал на своируки. Его ногти начали чернеть. Это не было обморожение. «Папа, — сказал он, —аконит в этом мире работает иначе. Он вступил в реакцию с тем, что монахиподмешивали мне в еду. Я чувствую… я чувствую всё железо в радиусе мили.Каждый ваш скальпель. Каждую подкову». Наш сын менялся. И эта мутация могластать для него либо спасением, либо новым проклятием.
Глава 26
Снег забивался под подол моего тяжелого бархатного платья, превращаясь в ледянуюкорку, которая больно хлестала по лодыжкам при каждом шаге. Но я не чувствовалахолода. Внутри меня бушевал пожар, такой силы, что, казалось, я могла бырастопить эти проклятые Серые горы одним дыханием.